Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 28)

На пароходе было много пассажиров, главным образом золотоискателей из Хелины и Вирджиния-Сити, которые возвращались в Штаты с бо́льшим или меньшим количеством золотого песку.

Они играли в карты и пили, и я в тщетной попытке избавиться от своих мыслей присоединился к их безумной компании. Помню, что проиграл за раз триста долларов и что мне было очень плохо от скверных спиртных напитков. Около Кау-Айленд я чуть не упал за борт. Мы наехали на большое стадо бизонов, плывших через речку, и я попытался, стоя на носу судна, накинуть веревку на огромного старого самца. Петля удачно охватила его голову, но я и три моих помощника не рассчитывали на такой рывок, какой испытали, когда веревка натянулась. Мгновенно ее вырвало у нас из рук. Я потерял равновесие и полетел бы вслед за веревкой в воду, если бы стоявший позади человек не схватил меня за ворот и не оттащил назад.

Каждый вечер мы пришвартовывались к берегу. Когда вошли в Дакоту, стали дуть встречные ветры. В начале октября, когда мы прибыли в Каунсил-Блафс, я с радостью покинул пароход и сел в поезд Тихоокеанской железной дороги. Через несколько дней мы прибыли в маленький город в Новой Англии, где был мой дом.

Я смотрел на город и его жителей новыми глазами. Я был равнодушен к ним. Место было красивое, но все перегороженное заборами, а я целый год прожил там, где оград не знают. Люди здесь в городе были неплохие – но какая узость мысли! Их жеманные и скованные условностями манеры тоже напоминали безобразные заборы, огораживающие здешние фермы. Вот как большинство из жителей меня приветствовали: «А, юноша, значит, ты вернулся домой? Целый год у индейцев прожил? Чудо, что тебя не оскальпировали. Индейцы, я слыхал, ужасный народ. Что ж, погулял, и будет. Я думаю, ты теперь остепенишься и займешься каким‐нибудь делом».

Только с двумя людьми во всем городишке можно было говорить о том, что я видел и делал, так как только они смогли понять меня. Один из них был бедным маляром, с которым порядочные люди не общались, так как он не посещал церковь, а иногда среди бела дня заходил в бар. Другой держал бакалейную лавку. Оба они охотились на лисиц и куропаток и любили жизнь в диких местах. Вечерами я долго сидел с ними у печки в лавке, после того как степенные деревенские люди укладывались спать, и рассказывал об обширных прериях и горах, о диких животных и краснокожих. Воображение рисовало моим новым друзьям эту чудесную страну и свободную жизнь в ней, и они вскакивали от волнения и шагали по комнате, вздыхая и потирая руки. Им хотелось увидеть, испытать то, что видел и пережил я, но они увязли в колее, не имея возможности оставить дом, жену, детей. Я жалел их.

Но даже им я ничего не говорил еще об одной ниточке, которая привязывала меня к солнечной стране индейцев. Не было ни минуты, когда бы я не думал о Нэтаки и той несправедливости, которую совершил по отношению к ней. За несколько тысяч миль, разделяющих нас, я видел ее мысленным взором, видел, как она с безучастным видом помогает матери в разных домашних делах в палатке; больше не слышно ее звонкого, открытого, заразительного смеха, а выражение глаз далеко не счастливое. Так я видел ее в воображении днем, а по ночам – во сне. Я просыпался, зная, что только что говорил с женой на языке черноногих и пытался оправдаться перед ней.

Дни проходили убийственно однообразно в постоянных спорах с родными. Слава богу, с матерью спорить не приходилось; думаю, она сочувствовала мне. Но были еще дяди и тети, а также старые друзья моего давно умершего отца. Все они, конечно, имели самые лучшие намерения и считали своей обязанностью давать мне советы и заботиться о моем будущем. С самого начала мы с родичами заняли противоположные позиции. Первым делом меня притянули к ответу в связи с отказом посещать церковь. Посещать церковь! Слушать проповеди о предопределении и о геенне огненной, уготованной всем, кто уклонится от трудного, но праведного пути, – я уже в такое не верил. Год, проведенный с матерью-природой, и обильный досуг для размышлений научили меня многому. Не проходило дня, чтобы кто‐нибудь из родных не прочитал мне нотацию за то, например, что я выпил невинный стаканчик пива с каким‐нибудь траппером или проводником из Северных лесов. В любом из этих простых лесных жителей было больше настоящей человеческой душевности, больше широты взглядов, чем в сердцах всех моих воспитателей.

Наискосок от нас через дорогу жил добрый старый член методистской общины. У него была привычка по воскресеньям забираться в мансарду и молиться. В летний день, когда окна бывали открыты, я часами слышал, как он молит Бога простить ему многие тяжкие грехи и даровать скромное местечко в райских кущах. Он частенько приходил ко мне и уговаривал изменить образ жизни. Изменить образ жизни! Интересно, думал я, почему все так обо мне беспокоятся? Разве этот человек счастлив? Нет, он живет в вечном страхе перед мстительным Богом. А я лишь был ласков с «паршивыми овцами», жаждущими услышать доброе слово, я заходил в бар отеля среди бела дня и чокался с ними. По моему мнению, в этом не было греха. Но глубоко в сердце я носил большую тяжесть. Но одно зло я совершил, большое зло. Что теперь будет с Нэтаки?

И вот настал вечер, когда все «доброжелатели» собрались у нас дома. Они решили, что я должен купить дело уходящего на покой купца, который за сорок или пятьдесят лет скопил небольшое состояние. Это была последняя капля. Я восстал и попытался высказать родным, что я думаю о том ограниченном существовании, которое они ведут. Но не нашел слов и, схватив шляпу, выбежал из дома. Я вернулся уже после полуночи, но мать ждала меня. Мы сели у камина и поговорили обо всем. Я напомнил ей, что с ранних лет предпочитал лес и реку, ружье и удочку всем так называемым светским развлечениям; признался, что не в состоянии жить в нашем городке или даже большом городе и заниматься каким‐нибудь городским делом, особенно таким, которое вынудит меня торчать в магазине или в конторе. И эта мудрая женщина согласилась, что бесполезно заниматься подобными вещами, раз у меня сердце не лежит к городской жизни, и лучше всего мне вернуться в прерии и горы, раз уж я так их полюбил.

О Нэтаки я не сказал ничего. Когда‐нибудь в будущем, решил я, мать узнает от меня все. Впервые за последние несколько недель я лег спать с легким сердцем. Два дня спустя я сел в поезд. Прибыв в Сент-Луис, я остановился в гостинице «Плантерс» у радушного Бена Стикни. Тут я установил связь с той средой, которая меня интересовала. Я встречал здесь людей из Техаса и Аризоны, из Вайоминга и Монтаны, и мы говорили об открытых просторных землях, об индейцах и торговле бизоньими шкурами, о скоте и золотоискателях, о разных пережитых нами приключениях. Мы собирались вечерами в холле, сидели и курили далеко за полночь или же всей компанией ходили знакомиться с городом вполне на западный манер. Даже если мы бывали чуть-чуть навеселе, то полиция относилась к этому снисходительно: полицейские смотрели в другую сторону, когда мы в своих широкополых шляпах проходили мимо гурьбой, иногда распевая во весь голос.

Я не забывал и Нэтаки. Купив еще один чемодан, я часами бродил по магазинам, набирая разные предметы туалета с интересным и красивым узором, нитки бус, два браслета змейкой, золотое ожерелье и всякие другие вещи, дорогие женскому сердцу. Под конец чемодан был так набит, что я едва закрыл его. Собрав свои вещи, я сел в поезд, идущий в Коринн (штат Вайоминг). Мы пробыли в пути, помнится, четверо суток. Оттуда я неделю ехал верхом до Хелины и еще два дня – до форта Бентон. Первое, что я спросил: «Где Ягода?» Торговец на пункте ответил, что Ягода в устье Марайас с пикуни, но мать его и Женщина Кроу живут здесь, в долине, выше по реке. Подмигнув мне, лавочник понимающе добавил, что, кажется, с ними живет одна молодая женщина по имени Нэтаки.

Было еще раннее утро. Я вышел из лавки и побежал по пыльной тропе. Из трубы домика начал подниматься легкий дымок. Я толкнул дверь и вошел. Нэтаки стояла на коленях перед очагом, раздувая неохотно разгоравшееся пламя.

– Ах, – воскликнула она, вскакивая и подбегая ко мне, – он приехал! Мой муж приехал! – Она обняла меня и поцеловала, а через мгновение уже помчалась в другую комнату с криком: – Проснитесь, вставайте, мой муж вернулся!

Мать Ягоды и Женщина Кроу выбежали и тоже стали обнимать и целовать меня. Все пытались говорить разом. Нэтаки повисла у меня на руке и смотрела на меня полными слез глазами.

– Ах, – повторяла она, – другие меня все время уверяли, что ты не вернешься, но я знала, что они ошибаются. Я знала, что ты меня не забудешь.

Вот это действительно были мои близкие. Я вернулся домой и поклялся никогда больше даже не помышлять о том, чтобы оставить свою маленькую жену, что бы ни случилось. И сдержал обещание. Я говорю «сдержал» – хотя у меня ни разу и не было ни основания, ни желания поступать иначе.

Странный получился завтрак у нас с Нэтаки. Собственно говоря, завтрака и не было: мы оставили попытки есть, и жена рассказывала мне обо всем, что произошло за время моего отсутствия. Затем начала расспрашивать меня: что я все это время делал, что видел, здорова ли моя матушка. Мне нечего было рассказывать, я хотел только слушать, как говорит Нэтаки, видеть, как она счастлива, что делало счастливым и меня. Через некоторое время доставили мои чемоданы, и я, передавая супруге ключ от одного из них, сказал, что чемодан и все его содержимое принадлежит ей. Сколько было возгласов изумления и восхищения, когда она распаковывала и разворачивала разные вещи и раскладывала их тут и там на столе, на постели, на стульях. Она надела через голову ожерелье, защелкнула на руках браслеты, подбежала ко мне и молча поцеловала, а потом сняла украшения.