Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 30)

Однажды ночью вокруг луны появилось слабо светящееся кольцо, а наутро более яркое кольцо окружало солнце, по обе стороны от которого были видны большие ложные солнца. Кольца эти предвещали наступление в недалеком будущем сильной бури; радужные ложные солнца служили надежным предупреждением, что какой‐то враг, а то и большой военный отряд, приближается к нашему лагерю. Такое сочетание событий было неблагоприятно, и для обсуждения его был созван совет. Племя не боялось встречи с любым врагом, который захочет вступить с нами в бой, но ночью в сильную бурю отряд мог бы, несомненно, приблизиться неслышно и украсть много лошадей; снег, гонимый метелью, начисто закроет следы налетчиков, и врагов нельзя будет преследовать и настигнуть. Решено было немедленно сняться и перейти в устье Крик-ин-зе-Миддл, на Миссури. Если выпадет много снегу и установятся сильные холода, будет легче укрываться в глубокой долине реки. Лошадей можно тогда кормить сочной корой тополей, и они сохранят отличное состояние. Из-за переноса лагеря враг, в приближении которого совет был уверен, вероятно, не сможет обнаружить наши следы, особенно если обещанная приметами буря наступит достаточно скоро. К десяти часам последняя палатка была снята и уложена, и мы потянулись на юго-восток к намеченной цели. В полдень пошел снег. Вечером мы стали лагерем в Крик-ин-зе-Миддл (Речка Посередине), названной так потому, что истоки ее находятся на полпути от гор Бэр-По к Литтл-Рокис. Первые путешественники называли ее Кау-Крик (Коровья речка).

На следующее утро продолжал падать легкий снежок и сильно похолодало. Тем не менее мы снова снялись и двинулись дальше; еще засветло мы пришли к реке. Здесь племя намеревалось оставаться довольно долго; охотники разъехались, кто ближе, кто дальше, по обеим сторонам долины и в прерии, расставляя западни для волков. В то время стрихнин еще не вошел во всеобщее употребление; западни делались из нескольких шестов длиной в шесть-восемь футов, поставленных под углом примерно в сорок пять градусов и поддерживаемых двумя подпорками. На шесты накладывали несколько центнеров больших камней. Когда волк хватал приманку в глубине западни, тяжелая крыша обрушивалась и придавливала его. Ягода и Гнедой Конь всячески поощряли ловлю волков, так как в Штатах появился большой спрос на волчьи шкуры: там из них делали полости для саней. Шкуры первого сорта продавались в форте Бентон по четыре-пять долларов за штуку. Буря не очень разыгралась, и через несколько дней снова подул теплый чинук. Не появился также и ожидавшийся военный отряд. Дела у моих друзей‐торговцев шли так хорошо, что им приходилось каждые две-три недели снова ездить за товарами или, когда удавалось, присоединяться к партиям индейцев, отправляющихся посетить Бентон.

Я много слышал об одном белом; его звали Хью Монро, или, на языке черноногих, Поднимающийся Волк – Ма-кво-и-по-атс. Однажды во второй половине дня мне сказали, что он со своим многочисленным семейством прибыл в лагерь, и немного спустя мы встретились с ним на пиру, заданном Большим Озером. Вечером я пригласил Монро к себе в палатку и долго разговаривал с ним за ужином; мы ели хлеб, мясо и бобы и выкурили множество трубок. С течением времени мы с ним крепко подружились. Поднимающийся Волк, несмотря на пожилой возраст, был одним из самых живых и деятельных людей, каких мне приходилось встречать: голубоглазый блондин приблизительно пяти с половиной футов росту, с твердо очерченным квадратным подбородком и сильно выдающимся носом; черты его изобличали его действительный характер – смелый и решительный. Отец Поднимающегося Волка, тоже Хью Монро, был полковником английской армии, мать происходила из Ла-Рошей, знатной французской эмигрантской семьи монреальских банкиров, владевших крупными поместьями в этом краю. Хью-младший родился в имении в районе Три-Риверс; мальчик недолго ходил в церковную школу, только пока не научился читать и писать. Все каникулы и те дни, когда он пропускал занятия, Хью проводил в большом лесу, окружавшем имение. Любовь к природе, к приключениям, к жизни в первобытных условиях была у него в крови. Хью появился на свет в июле 1798 года, а в 1813 году, всего пятнадцати лет от роду, он убедил родителей разрешить ему поступить на службу в Компанию Гудзонова залива и весной того же года отправился на Запад с флотилией каноэ. Отец дал юноше хорошее английское гладкоствольное ружье, мать – пару знаменитых дуэльных пистолетов Ла-Рошей и молитвенник. Духовник семьи подарил Хью четки и крест и велел молиться почаще. Флотилия плыла все лето и осенью прибыла на озеро Виннипег; там они зазимовали. Весной, как только озеро очистилось ото льда, путешествие возобновилось, и наконец в один из июльских дней Монро увидел форт Маунтин, новую факторию компании, построенную на южном берегу реки Саскачеван, недалеко от подножия Скалистых гор.

Вокруг форта стояли лагерем тысячи черноногих, ожидая начала продажи привезенных флотилией товаров или надеясь получить в кредит пороху и пуль, кремневых ружей, капканов и табаку на предстоящий охотничий сезон. У компании еще не было переводчика, знающего диалект черноногих; речь их переводилась сначала на язык кри, а затем уже на английский. Многие из черноногих, обычно северные, хорошо говорили на языке кри, но более южные племена союза, блады и пикуни, не понимали кри. Начальник фактории, несомненно заметив у Монро необычные способности, сразу поручил ему жить и кочевать с пикуни, чтобы изучить их наречие и также проследить за тем, чтобы индейцы будущим летом вернулись со своими мехами в форт Маунтин. Поступили известия, что американские купцы, следуя по пути Льюиса и Кларка, с каждым годом продвигаются все дальше на запад и достигли устья реки Йеллоустон, приблизительной восточной границы обширной территории, которую черноногие считают своими охотничьими землями. Компания опасалась конкуренции американцев. Монро должен был всеми способами мешать им.

«Наконец наступил день нашего выхода, – рассказывал мне Монро, – и я выступил в путь вместе с вождями и знахарями во главе длинного каравана. Тут были жители восьмисот палаток пикуни, около восьми тысяч человек; им принадлежало несколько тысяч лошадей. Какое это было грандиозное зрелище – длинная колонна всадников, волокуши, навьюченные и свободные лошади, идущие по прериям. Да, грандиозная, вызывавшая восхищение картина. Весь долгий день мы ехали и ехали на юг и примерно часа за два до захода солнца добрались к краю долины, в которой текла красивая речка, окаймленная тополями. Мы спешились на верхушке холма и разостлали плащи, намереваясь посидеть на них, пока караван не спустится мимо нас в долину, чтобы расставить палатки. Один знахарь вынул большую каменную трубку, набил ее и стал пытаться разжечь, пользуясь кремнем, огнивом и куском трута, но ему почему‐то не удавалось высечь искру. Я сделал ему знак передать трубку мне и, вытащив из кармана увеличительное стекло, навел его на фокус: табак загорелся, и я несколько раз затянулся через длинный чубук. Все сидевшие вокруг как один вскочили на ноги и бросились ко мне, крича и жестикулируя, будто разом сошли с ума. Я тоже вскочил, страшно испуганный, думая, что сейчас со мной что‐нибудь сделают, а то и убьют, – но за что, я не понимал. Сам вождь стремительно выхватил у меня из рук трубку и начал курить ее и молиться. Но он успел затянуться только раз или два, как другой схватил трубку, а у него – следующий. Другие оборачивались и говорили речи проходящей колонне. Мужчины и женщины соскакивали с лошадей и присоединялись к нашей кучке. Матери теснились около меня и терли об меня своих детей, произнося при этом горячие молитвы. Я различил слово, которое успел уже узнать: “Натос” – Солнце, и внезапно мне стал ясен смысл суматохи: индейцы решили, что я обладаю большой магической силой и призвал само Солнце зажечь трубку и оно исполнило мою просьбу. Мой жест, когда я держал руку со стеклом над трубкой, означал обращение к их божеству. Возможно, индейцы не заметили увеличительного стекла или приняли его за тайное магическое средство или амулет. Как бы то ни было, но я вдруг стал значительным лицом. С этого времени ко мне относились с величайшим вниманием и лаской.

Когда я вечером вошел в палатку Одинокого Ходока, вождя племени (я был его гостем), меня встретило глухое рычание, раздавшееся с обеих сторон входа. Я ужаснулся, увидев двух почти взрослых медведей гризли, казалось, готовых броситься на меня. Я замер на месте, но волосы у меня начали становиться дыбом; было ощущение, что все мое тело сжимается. Мне недолго пришлось пробыть в таком напряжении. Одинокий Ходок отозвал своих любимцев, и они немедленно улеглись, положив морды между лапами, а я прошел к указанному мне месту, первому ложу по левую руку вождя. Прошло порядочно времени, пока я привык к медведям, и в конце концов у меня с ними установились сносные отношения. Они перестали рычать, когда я входил в палатку или выходил из нее, но не позволяли прикоснуться к ним; если я делал такую попытку, они взъерошивали шерсть и готовились драться. Весной однажды ночью медведи исчезли, и больше их никто не видел. Одинокий Ходок был безутешен; много дней он искал и звал их, но тщетно. Говорят, что гризли нельзя приручить, но эти два медведя, во всяком случае, казались достаточно ручными; по-видимому, они по-настоящему любили своего хозяина, который кормил их сам. Их никогда не привязывали, и когда наш лагерь переходил на новые места, они шли следом за волокушами семейства вождя вместе с собаками. Спали медведи всегда там, где я их впервые увидел, – по обе стороны от входа».