Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 27)

Я часто слышал, как черноногие называют белых бессердечными, поскольку те оставляют родителей и отчий дом, чтобы странствовать в поисках приключений по чужим землям. Индейцы не могут понять, как порядочный человек может расстаться с отцом и матерью, как бывает у нас, на месяцы и годы. «Жестокие души», «сердца из камня», – говорят они о нас, и не без основания.

Женщина-снейк продолжала горевать, проводя дни в плаче на вершине холма или на опушке леса. Она отрезала себе волосы, расцарапала щиколотки, мало ела, похудела, потеряла интерес к жизни. Наконец настал день, когда она, вместо того чтобы встать со всеми обитателями палатки Хорькового Хвоста, осталась на своем ложе.

– Я умираю, – пояснила она на языке жестов, – и рада этому. Я неправильно поняла свой сон. Мне казалось, что мне велено искать мужа во плоти. На самом деле сон значил, что моя тень должна искать его тень. Теперь я это поняла ясно и через несколько ночей отправлюсь за супругом. Я знаю, что найду его.

И она отправилась за мужем, умерев на четвертый день болезни. Женщины с уважением и достойно похоронили ее на стоявшем неподалеку дереве.

Глава XV

Я возвращаюсь к своим

Длинные летние дни текли неторопливо, мирно, счастливо. Не было нападений на нас военных отрядов, а молодежь, ходившая в походы на другие племена, возвращалась нагруженная добычей и без потерь.

Может быть, в те времена я не имел привычки особенно задумываться над разными вопросами. Но я чувствовал удовлетворение, был совершенно доволен тем, что приносили мне каждый день и каждый час, и не думал о будущем и о том, что оно мне сулит. Но одно меня беспокоило: настойчивые письма из дому, требовавшие моего возвращения. Я получал почту с опозданием на несколько месяцев, так же как и нью-йоркскую «Трибьюн» и другие газеты. Вскоре я перестал читать газеты, ограничиваясь заголовками; пресса меня не интересовала, но не могло не волновать содержание писем. Были серьезные причины, по которым мне следовало прислушаться к призывам и отправиться домой ко дню своего совершеннолетия или еще раньше. Немало неприятных минут переживал я перед тем, как взломать печати; затем, бросив конверты в огонь очага палатки, я отправлялся вместе с Нэтаки кататься верхом, или на какой‐нибудь пир, или в собрание друзей. Интересно было видеть, с какой чрезвычайной тщательностью обращались с моей почтой. Мои друзья в форте Бентоне надежно увязывали ее в пакет, а затем те, кому они ее вручали, снова заворачивали ее в разные материалы и наново перевязывали. Черноногие всегда относились к письму и чтению как к важнейшим из умений. Бывало, какие‐нибудь черноногие часами просиживали за рассматриванием картинок в моих журналах и газетах, и хотя они упорно держали их боком или даже вверх ногами, но, по-видимому, все же понимали, что изображено на рисунках. Нэтаки имела обыкновение разворачивать мои письма и пытаться выяснить, что в них написано, хотя, разумеется, не знала ни одной буквы алфавита. Жена очень быстро научилась узнавать почерк моей матери, и если я получал другие письма, написанные характерным женским почерком, внимательно глядела на меня, когда я их читал, а затем спрашивала, кто их прислал.

– Ну, – отвечал я небрежно, – это письма от родственниц, женщин нашего дома; просто они сообщают мне разные новости и спрашивают, здоров ли я, хорошо ли мне.

Тогда она с сомнением качала головой и восклицала:

– Родственники! Как же, родственники! Скажи мне честно, сколько у тебя девушек в той стране, откуда ты пришел?

Я отвечал искренне, клялся Солнцем, призывая его в свидетели того, что у меня есть только одна любимая, которая стоит тут, и жена удовлетворялась этим до получения следующей пачки писем. Лето шло, и послания стали приходить все чаще. Я понимал с растущим сожалением, что дни моих счастливых беззаботных странствований идут к концу, что я должен отправляться домой и начинать карьеру, которой от меня ждут.

Мы покинули Марайас вскоре после смерти женщины-снейк и двинулись на юг через лощины Пан-д’Орей-Еули и Ни. Мы разбили лагерь на реке Титон, которую Льюис и Кларк назвали Тэнси, а черноногие удачно прозвали Молочной рекой (Милк), так как воды ее в нижнем течении всегда молочного цвета. В конце августа мы остановились в местности, расположенной на этой реке всего в трех милях к северу от форта Бентон. Почти каждый день я ездил в форт, часто в сопровождении Нэтаки, которой овладела неутолимая жажда ярких ситцев, лент, шалей и бус. Там мы встречались с Ягодой и его милой женой, с его матерью и Женщиной Кроу; обе подруги недавно вернулись от манданов, у которых гостили. Однажды в форт явился и Гнедой Конь со своим обозом. Они с Ягодой делали приготовления к зимней торговле. Меня охватила печаль. Я показал друзьям письма, сказал, чего от меня ждут, и объявил, что должен возвращаться на Восток. Они оба долго, громко, раскатисто хохотали и хлопали друг друга по спине, а я мрачно, с упреком смотрел на приятелей. Разве я пошутил или сказал что‐нибудь смешное?

– Он отправится домой, – заявил Гнедой Конь, – и будет впредь пай-мальчиком.

– И будет посещать церковь, – добавил Ягода.

– И будет ходить трудным, но праведным путем до скончания мира и тому подобное, – закончил Гнедой Конь.

– Видите ли, – возразил я, – мне придется отправиться на Восток, как бы ни хотелось остаться здесь с вами. Я просто должен ехать.

– Да, – согласился Ягода, – ты действительно должен ехать, но ты вернешься. Да, вернешься, и скорее, чем сам думаешь. Прерии и горы, свободная жизнь держат тебя и никогда не отпустят. Я знавал других, возвращавшихся отсюда в Штаты, но если они тут же не умирали на родине, то скоро снова приезжали сюда. Они ничего не могли поделать. Имей в виду, я сам туда возвращался. Поступил учиться, но Монтана звала меня, и мне все время было не по себе, пока я не увидел снова ее освещенные солнцем бескрайние прерии и Скалистые горы, резко и ясно вырисовывающиеся вдали.

– А кроме того, – вставил Гнедой Конь на языке черноногих, на котором говорил с такой же легкостью, как на английском, – как же Нэтаки? Думаешь, сумеешь позабыть ее?

Он попал в самое чувствительное место. Это‐то и мучило меня. Я не нашелся с ответом. Мы сидели в углу в салуне Кено Билла. Я вскочил со стула, выбежал вон и, сев на лошадь, поскакал через холм в лагерь.

Мы с женой поужинали: ели сушеное мясо и спинное сало (о-са-ки), разварные сушеные яблоки, невероятно вкусные, и хлеб из пресного теста. Потом я лег и несколько часов вертелся и метался на своем ложе.

– Нэтаки, – спросил я наконец, – ты не спишь?

– Нет.

– Я хочу тебе что‐то сказать. Мне придется на время уехать. Меня зовут мои домашние.

– Это для меня не новость. Я давно уже знала, что ты уедешь.

– Откуда? – удивился я. – Я никому об этом не говорил.

– Разве я не видела, как ты читаешь эти маленькие бумаги? Разве не смотрела при этом на твое лицо? Я видела, что говорят тебе эти письма. Я знаю, что ты собираешься покинуть меня. И всегда знала, что так будет. Ты такой же, как и все белые. Они неверные, бессердечные. Женятся на один день.

Моя жена начала плакать, но не громко, а тихонько, с отчаянием, с болью в сердце. Как я себя ненавидел! Но раз уж заговорил на эту тему, придется довести дело до конца. И я начал лгать ей, испытывая к себе с каждым мгновением все большую ненависть. Я заявил, что мне исполнился двадцать один год, а в это время белый становится мужчиной. Мол, мне надо вернуться домой, чтобы подписать бумаги, касающиеся имущества, оставленного моим отцом.

– Но, – добавил я, призывая в свидетели Солнце, – я вернусь. Приеду всего через несколько месяцев, и мы снова будем счастливы. В мое отсутствие Ягода позаботится о тебе и твоей доброй матери. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

Так я лгал, объясняясь с женой. Я развеял опасения Нэтаки и утешил ее; она спокойно заснула. Но мне не спалось. Утром я опять поехал в форт и долго разговаривал с Ягодой. Он согласился заботиться о Нэтаки и ее матери, снабжать их необходимой пищей и одеждой, пока, как я ему объяснил, Нэтаки не позабудет меня и не станет женой другого. У меня перехватило горло, когда я говорил это, и Ягода тихонько засмеялся.

– Она никогда не будет женой другого, – возразил он, – а ты будешь счастлив вернуться. Не пройдет и шести месяцев, как мы с тобой увидимся.

Последний в эту навигацию пароход разгружался у набережной; на следующее утро он собирался отправиться в Сент-Луис. Я вернулся в лагерь и стал готовиться к отъезду. Делать было почти нечего, только упаковать немного индейских вещей, которые я хотел взять с собой на родину. Нэтаки поехала обратно в форт вместе со мной, и мы провели вечер с Ягодой и его семьей. Это были для меня невеселые минуты. Мать Ягоды и верная старая Женщина Кроу обе долго и серьезно читали мне лекцию об обязанностях мужа по отношению к жене, о верности – мне было больно слушать их, так как я собирался сделать именно то, что они так сурово осуждали.

Наутро я расстался с Нэтаки, пожал всем руки и поднялся на борт. Пароход вышел на середину реки, повернул, и мы понеслись вниз по быстрому течению через Шонкинскую косу и по излучине. Старый форт и счастливые дни прошедшего года превратились в воспоминания.