Джеймс Шульц – Моя жизнь среди индейцев (страница 26)
Шли дни, а я все ждала и смотрела, не идет ли Два Медведя. Я уже начала думать, что он, может быть, умер, и тут однажды ночью сон вселил в меня надежду. На следующую ночь и на следующую за ней я видела тот же сон, а на четвертую, когда сон привиделся мне снова и сказал то же самое, я поняла, что это правда, что Два Медведя жив. «Далеко на севере, – сказал мой сон, – на реке твой муж лежит раненый и больной в лагере жителей прерий. Иди, отыщи его и помоги ему выздороветь. Он грустит в одиночестве, он зовет тебя».
Я собралась и однажды вечером, когда все уснули, отправилась в путь: это был единственный способ уйти. Если бы отец и мать знали, куда я собиралась, они бы меня не пустили. Я взяла с собой еду, шило и сухожилия, большой запас кожи для мокасин. Когда провизия кончилась, я стала ловить силками белок и зайцев, выкапывала корни; голодать не пришлось. Но путь был долгий, очень долгий, и я боялась медведей, бродивших по ночам. Они не причинили мне вреда. Мой дух сна, должно быть, не позволял им обидеть меня. Лагерь этот, сказал мне дух сна, там, откуда видны горы. После многих дней пути я вышла к Большой реке и еще много дней шла вниз по ней, пока не увидела дома белых, но лагеря, который искала, не нашла. Повернув на север и дойдя до первой реки, я двинулась вдоль нее к горам, но и там не нашла людей. Тогда я снова пошла на север и шла, пока не вышла к этой маленькой речке, и здесь встретила вас. Скажите мне, не в вашем ли лагере мой муж?
Вы сочли бы ее сумасшедшей? Ну, это зависит от точки зрения. Одни ожидают воцарения рая, обещанного пророками. Другие верят в откровение, будто бы явленное некоему Джозефу Смиту; третьи – в Аллаха или христианскую науку; есть и иные религии и верования. Если все их приверженцы сумасшедшие, то и эта индианка была сумасшедшей, так как верила сну, ни на секунду не сомневаясь, что, следуя его указаниям, найдет своего любимого пропавшего мужа. Для большинства индейцев сон – это действительность. Они считают, что во сне общаются с духами, что их тени-души, временно освободившись от тела, странствуют по свету и переживают разные приключения. Если, например, черноногому приснится зеленая трава, он абсолютно уверен, что доживет до следующей весны.
Мы, конечно, были вынуждены сказать страннице, что ее пропавшего мужа нет в нашем лагере. Хорьковый Хвост сообщил ей также, что у нас гостят несколько северных черноногих и людей племени блад, и посоветовал пойти с нами и расспросить их. Женщина охотно согласилась, и мы отправились домой. Мой друг ехал на норовистой маленькой кобыле, на которой нельзя было сидеть вдвоем; я был вынужден посадить женщину позади себя, и мы вызвали сенсацию, когда ближе к заходу солнца въехали в лагерь.
Хорьковый Хвост согласился приютить путницу в своей палатке; я же надеялся ссадить ее поскорее, пока нас не заметила хозяйка моего типи, стоявшего немного дальше. Но не тут‐то было. Я издалека увидел Нэтаки: она стояла и смотрела на нас, на красивую молодую женщину, сидящую верхом позади меня, крепко обхватив руками мою талию. Когда я подъехал к своей палатке, никто меня не встретил; впервые мне пришлось самому расседлать лошадь. Я вошел в палатку и сел. Нэтаки жарила мясо; она не заговорила со мной и не подняла глаз. Молча она подала мне воду, мыло, полотенце и гребень. Когда я умылся, супруга поставила передо мной миску супу и мясо и только тут посмотрела на меня грустным укоризненным взглядом. Я глупо и растерянно ухмыльнулся. Хоть я ни в чем не провинился, но как‐то не мог ответить на ее взгляд и поскорее принялся за еду. Жена моя убежала в другой конец палатки, покрыла голову шалью и расплакалась. Раньше мне казалось, что я голоден, но почему‐то угощение показалось невкусным. Я немного поел, нервничая, затем вышел и отправился к Хорьковому Хвосту.
– Пошли свою мать к нам в палатку, – потребовал я, – и пусть она все расскажет Нэтаки.
– Ага, – засмеялся мой приятель, – молодые поссорились, да? Девочка ревнует? Ладно, мы это живо уладим.
И он попросил мать пойти к нам.
Часа через два, когда я вернулся домой, Нэтаки встретила меня радостной улыбкой, настояла на том, чтобы я поужинал второй раз, и подарила мне пару роскошных мокасин, которые тайком шила, чтобы принарядить меня.
– Бедная женщина-снейк, – сказала она, когда мы уже засыпали, – как мне ее жалко. Завтра я подарю ей лошадь.
Глава XIV
Женщина-снейк ищет мужа
Нэтаки гордилась принадлежавшим ей маленьким табуном лошадей, частично родившихся от кобыл, которых в разное время дарили ей родственники. Она любила говорить о своих скакунах, описывая цвет, возраст и приметы каждого. Безлошадный черноногий был мишенью насмешек и предметом жалости. Кони составляли богатство племени, и владелец большого табуна занимал положение, которое можно сравнить только с положением миллионера у белых. Некоторым индейцам принадлежало от ста до трехсот-четырехсот лошадей. Если у владельца не было сыновей, он брал какого‐нибудь мальчика-сироту, чтобы пасти табун и водить лошадей два или три раза в день на водопой. Владельцы любили часами сидеть в прерии или на холмах, чтобы быть среди табуна и наслаждаться видом лошадей, щиплющих сочную траву. Когда индеец умирал, основная часть его собственности делилась между родственниками-мужчинами; обычно их набиралось так много, что редко случалось кому‐либо наследовать значительное число лошадей. Тому, кто мог считать поголовье сотнями, кони доставались во время частых ночных набегов на соседние племена, в рукопашных схватках во многих боях. Неудивительно, что такой человек гордился собой и своими лошадьми и что народ относился к нему с уважением.
Табуном Нэтаки ведал ее дядя, Рыбья Шкура, у которого тоже было много лошадей. Когда на другой день после того, как мы нашли женщину-снейк, стадо Нэтаки выгнали на пастбище, моя жена выбрала сытую, толстобрюхую пегую лошадь, выпросила у одной из теток старое женское седло, положила его на лошадь и отвела ее к палатке Хорькового Хвоста, где передала гостье концы поводьев. Сначала та не понимала, что означает этот жест. Но когда Нэтаки знаками объяснила, что лошадь принадлежит ей, что это подарок, путница так радовалась, что приятно было на нее смотреть. Они с моей женой очень подружились, и некоторое время женщина-снейк жила с нами. «Я отдыхаю, – говорила она, – и расспрашиваю посетителей из других племен. Если вскоре ничего не услышу о своем муже то снова отправлюсь на поиски».
Но ей не суждено было исполнить свое намерение. Однажды, когда они с Нэтаки собирали в лесу дрова, мимо них прошел направлявшийся в наш лагерь отряд племени блад. Женщина-снейк побежала за ними со всех ног. Нэтаки последовала за подругой, думая, что бедняжка лишилась разума. Гости слезли с лошадей и вошли в палатку нашего вождя. Женщина-снейк, взволнованная и дрожащая, указывала на черно-пегую лошадь, одну из тех, на которых приехали гости, и объясняла на языке жестов:
– Я знаю ее, это лошадь моего мужа. Спросите, где ее взяли.
Нэтаки вошла в палатку и передала просьбу одной из женщин, а та, как только в разговоре наступила пауза, повторила просьбу Большому Озеру. Конечно, все ее слышали, и один из гостей заявил:
– Пегая лошадь моя, я захватил ее.
– Введите эту женщину сюда, – приказал Большое Озеро и рассказал гостям о том, как мы нашли путницу одну в прерии, про ее сон и поиски мужа.
Она вошла, горя нетерпением, позабыв о врожденной женской робости, туда, где сидело много вождей и старейшин.
– Кто, – быстро показывала она жестами, – кто ехал на пегой лошади?
– Я, – ответил блад, – а в чем дело?
– Это моя лошадь, лошадь моего мужа, та, на которой он выехал из дому однажды утром три месяца тому назад. Что с моим мужем? Видел ли ты его? Как его лошадь попала к тебе?
Блад поколебался мгновение, затем ответил:
– Мы были в военном походе, далеко к югу от Много Дающей Земли [21]. Как‐то на рассвете на нас напал человек верхом на пегой лошади, и я убил его, а лошадь взял себе.
Когда индеец жестами отвечал ей, женщина вдруг заметила на нем ожерелье из медвежьих когтей. Указывая на него, она задохнулась ужасным, полным отчаяния рыданием и выбежала вон из палатки. Она промчалась, плача, через лагерь, села на краю леса, накрыла голову плащом и начала причитать по убитому.
Слыхал ли читатель когда‐нибудь, как женщина из прерии оплакивает потерю любимых, как она в отчаянии, с разбитым сердцем часами повторяет его или ее имя, снова и снова? Нет на свете ничего горестнее и трагичнее, чем рыдание человека, которого смерть лишила любимого ребенка, родственника, товарища. Я могу сравнить с ним лишь стон траурного голубя [22]. Этот плач воплощает все чувства, все мысли совершенно одинокой, покинутой души. Я где‐то читал или слышал, будто индеец, потерявший кого‐нибудь, назавтра забывает об этом. К черноногим и манданам это никак не относится. Не раз я слышал, как черноногие горюют о человеке, умершем много лет тому назад. Манданы очень заботятся об останках покойников. Каждая семья хоронит почивших родичей на кладбище, располагая могилы маленьким кругом, и оставшиеся в живых часто отправлялись туда, чтобы положить на могилы лучшую еду и поговорить с черепами дорогих людей в точности так, как если бы они были живы во плоти. Не годится англосаксу кичиться постоянством своих привязанностей; этому он может еще поучиться у презираемых им краснокожих. У индейцев – я говорю об упомянутых выше двух племенах – никогда не случается разводов, кроме случаев, когда они вызваны супружеской изменой, да и такие разводы редки. Никогда также индейцы не мучают и не бросают своих детей. Краснокожие родители безгранично любят своих детей, гордятся ими, жертвуют всем ради них. И с такой же любовью молодежь относится к старшим. Семейные узы у них священны.