Джеймс С. – Вера стада (страница 31)

– Да, – произнес регулятор-библиотекарь, всей душой соглашаясь с ней. Ее слова, простые и прекрасные, меняли ход миллиардов жизней.

Сурур-Тлассен содрогнулся в благоговейном восторге.

20

День смерти Тоннера Фрейса начался так же, как любой другой.

Женщина, рядом с которой он проснулся, была прежде министром финансов в Аббасате и Олане. Теперь Бастьен Корхем учил ее работать с инфраструктурой, которой предстояло обслуживать несколько поколений растущей человеческой популяции. Корхема она недолюбливала. Тоннер догадывался, что она отдалась ему отчасти из желания установить прочные узы с кем-нибудь вне своей группы. Он не возражал. Его опыт говорил, что в сексе всегда есть что-то от сделки.

А еще, заметив, что она притворяется спящей, он предположил, что их связь подходит к концу. Это в равной мере печалило и сулило облегчение. Он выскользнул из постели, оделся, делая вид – раз уж они ведут такую игру, – что старается не шуметь, и обошелся без душа, приступив к ежедневному обходу. Странно: одни модели поведения исчезли после того, как карриксы забрали их к себе, другие удержались. Казалось бы, попавшие сюда люди лишились всего. Семей, друзей, родной планеты, планов и ожиданий, на которых строилось их существование. Так было и с ним. Он все потерял. Из главного анджиинского ученого он стал главным в людской доле. Теперь он делил постель не со своей заместительницей по научной части, а с честолюбивой работницей, решившей, что она останется в выигрыше, позволив себя использовать. Пожалуй, расчет был верным.

Пороки, грехи и страстишки. Едва открыв для себя идею души, человек силился стряхнуть их с себя – безуспешно. Даже карриксы не изменили человеческую природу. Впрочем, эти гады не навязывали никому своей этики. Пусть люди убивают и пожирают друг друга, лишь бы выдавали результат.

Тоннер задержался в столовой, сделал себе чашку почти-чая и направился в ближайшую мастерскую. Он собрался вернуться в старую лабораторию в зале-соборе, близ помещений, отведенных им вначале. Самые интересные работы по трансляции белков велись там, где было меньше народу: удобнее держать все под контролем. Но прежде всего ему хотелось взглянуть на младенцев.

По мере развития зародышей утробы перемещали. Сто семь оставшихся висели рядами, напоминая пакеты с куриным бульоном; в каждой виднелась крошечная недозрелая обезьянка размером чуть больше двух кулаков. Аналог материнской крови, стандартный по составу, был молочно-белым, так что плацентарная подстилка выглядела необычно светлой. Заменитель околоплодной жидкости был желтоватым, темным, но прозрачным. Прохаживаясь вдоль рядов зародышей, Тоннер просматривал доклады. Пока что он справлялся. До газообмена оставалась еще не одна неделя, а при искусственном выведении животных зародыши рекомендовалось выдерживать чуть дольше того срока, когда их выталкивал наружу материнский организм. Рожденный на десятом или одиннадцатом месяце имеет преимущества перед обычным младенцем, выплюнутым на сорока неделях, а думать о здоровье матери им не приходилось. Искусственная утроба не страдает ни остеопорозом, ни смещением органов таза.

Задержавшись у тридцать четвертого мешка, Тоннер всмотрелся в плававшего там недоделанного человечка. Тот перебирал ножками. Не «тот», а «та». Она перебирала ножками – не лягалась, а потягивалась, словно искала опору. Глаза уже оформились и темнели под тонкими, прозрачными веками. Ни один здравомыслящий человек не стал бы ожидать сознательных действий от этого несовершенного, зачаточного мозга, и все же Тоннер позволил себе пофантазировать о том, что она заметила нависшую над ее мешком тень. Он постучал по стенке – очень бережно, кончиком указательного пальца.

– Привет, детка, – сказал он вслух. – Это я, твой папа.

Губки зародыша сжались, словно он старался опорожниться. Тоннер усмехнулся. Он сам запретил себе и другим выявлять родительские гены, но даже карриксы не могли извести лицемерия. При захвате пленных на Анджиине синены взяли у каждого образцы ткани, устанавливая, кто есть кто. Тех тканей уже не было, но остались записи генетического кода, а формирование свежих хромосом входило в программу третьего курса. Он справился бы даже во сне. Дафид Алькор – царек людской доли, зато отец единственного ребенка Илси – он, Тоннер.

Его отвлек голос Брана:

– Эй, босс, что-то не так?

Тоннер не без смущения отступил от тридцать четвертого мешка. Долговязый Бран направлялся к нему, сияя широкой улыбкой.

– Порядок, – сказал Тоннер. – Проверял, как там новое поколение.

– Не вы один, – ответил, пристроившись с ним в ногу, Бран. – Все норовят заглянуть. Люди уже беспокоятся.

– О чем?

Бран нахмурился, не зная, шутка это или нет.

– О младенцах. Все любят детишек. Этакие обкаканные комочки надежды.

– Ну, у нас еще есть время, чтобы заготовить для всех подгузники.

– Этим теперь занимается Корхем, – сказал Бран. – Мы предоставили ему спецификацию, и это стало проблемой производственников. Биохимические процессы хорошо отлажены. Можем кормить детишек хоть целый век.

Тоннер хмыкнул. Бран не понял намека.

– Вам будут нужны еще какие-нибудь доклады до совещания?

– До какого совещания?

Снова недоуменно насупленные брови. Тоннер начал раздражаться.

– У вас назначена встреча с Алькором. На сегодня.

– Придется отложить, пока они с Джеллитом Коулом не вернутся с затянувшегося пикника.

– Они вернулись три дня назад.

Тоннер замедлил шаг.

– Вот как? – сказал он, мысленно пересматривая планы на этот день. Надо заскочить в старую лабораторию, на случай, если пришли новые результаты, но до завтра он ничего не успеет сделать. Вот ведь заноза в заднице!

– Ладно, пусть будет так. Пойду отрабатывать бюджет.

Вернувшись, Дафид заказал себе в комнату скамью и рабочий стол. Не для себя. Связь, которую установил с архивом Джеллит – он так и не решил, кем его считать: шпионом? роем? – еще держалась. Дафид не видел и не воспринимал информационных полей вокруг них, но шпион видел все. И ориентировался в полях. Он часами напролет купался в абстрактном пространстве архива карриксов. Правда, тело Джеллита при этом чуть заметно менялось: темнели глаза, что-то творилось с кожей. Трудно было бы объяснить посторонним, что происходит с роем, пока тот вплетал собственный узелок в громадную чужую сеть. А шпион с бегающими глазами и дергающимися, как у спящего пса, конечностями выглядел, мягко говоря, странновато.

Такого лучше никому не показывать, и рак-хунд за дверью не пустит случайных посетителей. А если тайное расследование даст важные результаты, Дафид сразу об этом узнает.

Членам группы визуализаций Дафид просто сказал, что Джеллит поработает с ним. Никто не спросил, над чем они трудятся, как долго не будет Джеллита. Это безусловное и моментальное согласие, как ничто другое, напомнило Дафиду о том, кем он был в собственных глазах: загнанным, замученным человеком, отчаянно пытающимся прокормить пленников-людей и сохранить им жизнь и здоровье. Впрочем, со стороны все виделось иначе. Для других он был человеком, устанавливающим законы. Сообщающим, что было раньше и как будет впредь, – после чего оставалось лишь исполнять приказы.

Два этих образа сосуществовали в нем, будучи истинными и ложными одновременно, отчего Дафиду делалось не по себе.

– Вернулся? – сказал Джеллит и тут же, видимо, забыл, что вообще открывал рот. Кожа у него натянулась и блестела, как на опухоли после ушиба. Джеллит протяжно вздохнул, как делал теперь временами. – Опять перегородка. Только подумаю, что добрался до основания, как под ним обнаруживается что-нибудь еще.

– Тебе ничего не нужно? – спросил Дафид, примостившийся на краю кровати. – Поесть? Попить?

– Пожалуй, – согласился Джеллит. – Я трачу уйму энергии. Ты… не мог бы принести еды?

– Конечно, принесу после совещания.

– Спасибо, – произнес Джеллит тоном, некогда свойственным Илси. – Десять тысяч лет назад случилась битва. Участвовали триста планет, а продолжалась она сотни лет. Одно многовековое сражение. Я вот думаю… в смысле, это как искать оболочку у атома. Вот атомы воздуха, вот бетона или дерева, но при такой величине между ними нет четкой границы. То же самое с войной. Война идет повсюду. И всегда. – Джеллит крякнул и помотал головой. Его взгляд был направлен куда-то за стены комнаты. – Сколько же ее, этой войны!

Дафид улыбнулся и не сразу понял, что улыбается.

– Ты повторял это много раз.

– Никак не укладывается в голове, – объяснил шпион.

Архив, простой по устройству, был всеобъемлющим. Все подчиненные карриксам планеты, все их корабли, колонии, форпосты и космические станции представляли собой части одного тела, туловищем которого были сами карриксы. Подобно живым клеткам, карриксы различались по своим функциям: солдаты, садовники, производители, чистильщики и строители выполняли роль остеоцитов, хондроцитов, кератиноцитов и мышечных волокон. Все это сложное, взаимосвязанное, неимоверно огромное тело пронизывали нейроны – карриксы-библиотекари. В мир-дворец непрерывно поступала информация, протекавшая через корабли и автоматические дроны, которые двигались в асимметричном пространстве – световую скорость нельзя было превысить иным образом. В мир-дворец ежечасно поступали миллионы докладов с десятков тысяч планет – показатели производительности, данные переписей, отчеты о сражениях, обзоры, результаты инспекций и аудитов. Достигнув мира-дворца, поток информации обретал форму. Каждое сообщение попадало к библиотекарю, учитывавшему его в докладе о положении во вверенной ему области. Доклад передавался вышестоящему библиотекарю, который включал его в свой доклад, более широкий и менее подробный, и так далее – на каждом уровне информация касалась все большей части цивилизации карриксов и становилась все менее детальной, пока не попадала к Совран.