Джеймс С. – Вера стада (страница 20)

В это утро он думал о материнстве, честолюбии, первой в его жизни утрате пола, позволившей ему стать библиотекарем, и о его повторном обретении, когда он поднялся на верхушку своей касты. О том, как он получил право давать потомство и удовлетворил свое желание быть расплодной маткой, как и прежде. О том, как однажды он отдаст завоеванное и вернется к производству молоди – но не обычной молоди для общественных яслей, а дочерей и преемниц самой Совран. Из создателя пустых яиц, вместилищ генетического материала тех, кого признали наиболее полезными для следующих поколений, он превратится в отца десяти тысяч карриксов по всей Вселенной. Настанет день, когда он возьмет за конечность будущую Совран и возведет ее на вершину общества. Он будет следовать восходящей спирали, ведущей ко все более совершенным и могущественным версиям его самого, ради все более эффективного служения виду. Он уже не в первый раз отмечал, что его честолюбие отражает честолюбивые устремления вида.

Эта мысль наполнила его легкостью и предвкушением успеха – тем удовольствием, которое всякое наделенное волей существо испытывает, меняя облик мира по своему желанию: радостью от исполнения надежд. Война шла для них благополучно. На его языке слово «война» означало также «служение империи» и «жизнь».

Им было бы легче смириться с мыслью о том, что корабль находится в пространстве конфликта, если бы они знали, как чиновник-синен определяет это понятие. В первые часы Кампар напряженно ждал боя. Его воображение разыгралось. Сейчас в стенах образуются большие дыры, а в палубе появятся пробоины. Или внезапные вспышки, яркие и жаркие, сожгут заживо его и всех вокруг. Или они схватятся в рукопашной с ужасным врагом, бессмертным анти-карриксом, явившимся, чтобы порвать им глотки во имя победы.

Первые дни сражения он провел как в тумане, безвольно закидывая в себя еду или сидя в общем помещении; когда же он лежал в своей камере, то не мог уснуть. Любой незнакомый звук, любое изменение силы тяжести на этом огромном корабле наполняли кровь адреналином.

А потом он стал привыкать, медленно, но верно. Бой откладывался, и с каждым часом все легче было верить, что он не начнется. Что сражение не будет таким жестоким, как ему представлялось. Карриксы рождены для насилия. Они знают, что делают, а он, Гхати, Рикар и представители других подчиненных видов считаются ценным грузом. Может быть, у них имелись основания чувствовать себя защищенными.

– Может быть, – сказал Гхати, отхлебнув еще глоток воды. – Но опять-таки, может, и нет. Вспомни, что нам известно. Эти гады несколько недель добирались от края системы до Анджиина. Может, за пределами гелиосферы им приходится выскакивать из асимметричного пространства вне и дальше тащиться пешком.

– Значит, мы уже на поле боя и миллионы вражеских снарядов с убийственной скоростью мчатся к нам, просто они еще не успели стереть нас в порошок, – уточнил Кампар.

Гхати лениво повел плечом:

– Звучит правдоподобнее, чем твое «война нам ничем не грозит».

Корабль дернулся, словно они, летя в вакууме, вошли в зону турбулентности. Гхати чуть побледнел, его маленькая ладонь потянулась к руке Кампара. Казалось, они просидели так целую жизнь. Больше никакой турбулентности не было.

– Видишь, – с вымученным смешком заговорил Кампар. – Тебя услышали. Это ты виноват. Пилот нарочно устроил это, чтобы ты подскочил. Карриксы славятся своим чувством юмора.

– О да, те еще весельчаки, – кивнул Гхати и отнял руку. Они еще немного посидели вместе. Потом Гхати прерывисто вздохнул.

В общем зале появился мягкий лотарк и обвел пленников черными глазками, словно прикидывал, не пора ли выносить трупы. Кроме них двоих, здесь был большой слизень – Ваудаи, а в углу что-то бормотали четверо будонов Лууса. Все они выглядели живыми, и мягкий лотарк неуклюже подался назад. Остальные люди сидели по своим комнатам или гостили в чужих. Напряжение явно сказалось на отношениях между тремя участниками оборонительного союза, и без того непростыми: теперь они разбирались между собой частным порядком. Рикар… Ну, Рикар есть Рикар, и Кампар сильно сомневался, что он изменится. Он задумался о том, не примет ли троица Рикара – просто для того, чтобы он чуточку расслабился.

– Что? – спросил Гхати. И пояснил: – Ты так усмехаешься… Будто я предложил тебе секс.

Кампар не успел ответить – четверо будонов Лууса запели. Четыре нечеловеческих голоса зазвучали внезапно, как пение сверчков. Эти существа никогда не выглядели красавцами, а сейчас, когда их подвижные горлышки раздувались и вздрагивали, походили на странные музыкальные инструменты из живой плоти. Песня напоминала птичью, голоса подхватывали друг у друга мелодию и гармонию. Казалось, все духовые оркестры ожили и принялись объясняться друг другу в любви. А может, это была молитва. Кампар подался к ним. Рука Гхати снова оказалась в его руке, только в этот раз причиной не был страх.

Самый высокий будон раскачивал головой, словно в поисках равновесия, остальные его удерживали. Открывались двери камер и личных комнат, щелкали задвижки – будто прокашливались слушатели в концертном зале. В коридорах появились новые будоны, а с ними полдюжины людей, в том числе Рикар. И высокий темный инопланетянин, о котором Кампар не знал ничего – ни имени, ни биологического вида: за всю долгую дорогу от родного мира карриксов они встречались лишь дважды. Даже мягкий лотарк обернулся на звуки. Тяжеловесный слизень по имени Ваудаи расплющивался, будто вплавлялся в палубу. Прежде Кампар не замечал за ним такого.

Песня вдруг оборвалась, без крещендо и сколько-нибудь очевидной кульминации. Тишина наступила так же внезапно, как прежде раздались звуки. Четверо будонов Лууса озирались, вывернув шеи. Кампар решил, что они забыли, где находятся. Песня вселилась в них, подобно чужой душе, а теперь ушла прочь. Кто-то из людей зааплодировал, и будоны обернулись на звук, словно почуяли в нем угрозу.

– Красиво было, – проговорил Кампар нарочито громко, чтобы полуразум передал сказанное певцам. – Потрясающе.

И, только встав на ноги, он заметил неладное. Все стражники-лотарки лежали на полу. Он никогда еще не видел их в таком положении. И сам он с трудом удерживал равновесие, будто только что сошел с корабля и не чувствовал под собой ног.

– Кампар? – позвал его Гхати. – Со мной что-то не так.

С дальнего конца зала Кампару махал Рикар с испугом во взгляде. Корабль накренился, палуба ушла из-под ног Кампара, а потом ударила по подошвам так, что его колени согнулись. Что-то – не звук – хлынуло к ним, как разлившаяся река, затопив все внутренние шумы.

Кругом раздавались вопли. Кампар видел разинутые рты людей, будонов, мягких лотарков. Они вопили, а он их не слышал. Что-то – не свет – полыхнуло в глазах слепящей голубизной, и Кампар затерялся в ней.

Видимо, начался бой.

Рикар теперь не столько спал, сколько терял сознание. Приходя в себя, он чувствовал лишь пронизывающую до мозга костей усталость – ту же, что он приносил с собой на подушку. Напряженное осознание того, что смерть может настигнуть его в любой момент, без всякой причины, накладывалось на мысль о том, что тогда, по крайней мере, все кончится. Он лежал на койке, заложив руки за голову, и невидящими глазами смотрел в стену, когда возник звук. Прекрасный, странный и настолько неуместный здесь, что сперва он показался галлюцинацией. Рикар уже почти решил не покидать койки, но потом все же встал.

Выйдя в общий зал, он словно попал в продолжение сна. Четыре бесперые и бесклювые цапли, казалось, держались за руки и, покачивая головами на гибких шеях, наполняли зал хором голосов. Он был заворожен.

А еще, пока он заглядывал в зал из коридора, что-то шевельнулось в его сознании. Слабый укол недоверия отвлек его от песни. Происходило нечто новое, неожиданное, а он давно перестал верить в добрые предзнаменования.

Песня оборвалась. Кто-то захлопал в ладоши.

Гигантский слизень все еще растекался по полу, стараясь занять как можно большую площадь – так человек в транспорте налегает на предохранительные ремни. Кампар хвалил певцов на другом конце зала за красивую песню, а в крови Рикара уже плескался адреналин. Мягкие лотарки – орудие карриксов – повалились ничком, вцепившись в пол.

Что-то случилось. Он попробовал привлечь внимание Кампара. Или Гхати. Но «что-то» уже началось. Палуба ушла из-под ног, он ударился макушкой о бронзовый потолок коридора, в ушах зазвенело. Нахлынуло нечто непостижимое, несшее с собой голубизну, а потом боевой корабль затрясся, как крыса в зубах терьера. Рикар хотел пробраться по закачавшейся, вздыбившейся, взбунтовавшейся палубе к Кампару и его новому дружку. Сквозь муть в голове пробивалась одна мысль: они попали в беду и надо быть вместе – так безопаснее. Пусть и ненамного.

Пронзительный, заливистый визг будонов пробивался сквозь волны звука, грозившие смыть всякое подобие мыслей. Мягкие лотарки, солдаты карриксов и вершители насилия, сгрудились на полу и в дверных проемах, их крошечные черные глазки округлились, тела дрожали. Мелькнула мысль: «Никогда еще не видел их испуганными», но ее тут же выдуло из головы. Корабль стонал, трясся, перекатывал тела, как леденцы в жестяной коробке. Однако насилие шло не только извне, но также изнутри, Рикар ощущал его, не понимая, где именно в его теле оно таится.