Джеймс С. – Вера стада (страница 11)

– Ты – Илси.

– Да.

– И… и не только.

– Рой, шпион… да. Как и раньше.

– Где Джеллит?

Джеллит разводит воображаемыми руками в темноте. Рой не в силах вынести его мимолетного упрека. Он не желает говорить о Джеллите, об Эмир, даже о себе. Он хочет свести Дафида с Илси. Хочет того, что у них было прежде.

Но…

– Он тоже здесь. Мы все вместе. Это трудно объяснить, но то, чем я был на Анджиине, и то, чем мы были при перелете, – все еще я. Я – все еще она. Разве что сейчас немножко больше, чем она. Все в порядке, Дафид. Все хорошо. Задание не провалено. Мы по-прежнему можем добиться победы, как и намеревались.

Дафид пятится. Он нетвердо держится на ногах, но рой его не преследует. Дафид давится, спотыкается, сгибается в три погибели.

Рой хочет вывести Дафида оттуда, куда загнал его разум. Он нужен здесь. Сейчас.

– Я хотела сказать тебе раньше.

Она говорила, что он был с ней. Что они были парой.

Рой тысячу раз переживал эту минуту. Нет, больше. Он знает каждое свое слово, каждый ответ Дафида. Теперь он знает также, что́ он услышал. Не то.

«Я говорила, что это сложно».

– А она когда-нибудь была собой? Только собой? – спрашивает Дафид. Его глаза округляются, взгляд останавливается, устремившись на что-то ужасное. – Что ты за черт?

Но внимание роя обращается на что-то иное. Звук, запах, предчувствие опасности. Рой поворачивается к арке – на тихий перещелк шагов, неуловимых для человеческого уха, но слышимый ему. Из тени появляются бледные лапы-ножи рак-хунда. За ним вырастают другие тела – ужасающе длинные конечности и приземистые мощные корпуса четырех мягких лотарков.

«Они нас слышали, – говорит Джеллит. – Они все слышали, и теперь нас всех убьют».

Эта мысль ужасает рой, а от Илси протягивается тень облегчения: по крайней мере, все закончится. И пока рак-хунд, щелкая лапами, подползает ближе, происходит нежданная вспышка печали. Это Джеллит в яростном восторге жалеет, что карриксы не поплатятся за содеянное.

Четыре мягких лотарка, переваливаясь, встают рядом с рак-хундом. Клочковатая бурая шерсть на их телах выглядит сальной и свалявшейся. Крошечные черные глазки непроницаемы, а пасти широко разинуты: еще немного – и вывихнут челюсти. Дафид стоит на месте, а рой знает, что не может заслонить его от инопланетных солдат.

– Я оставил свой полуразум там, – говорит Дафид и показывает рукой. – Чего вы хотите? Что вы здесь делаете?

Мягкие лотарки переглядываются и издают громкое хлюпанье, переговариваясь между собой. Один выступает вперед и останавливается рядом с рак-хундом. Черный квадратик у него на шее произносит: «Мы ищем того, кто помогает хранителю-библиотекарю с людьми Анджиина. Нам сказали, что он пахнет как ты. Это ты?»

Рой изготовился к последней схватке. Если он даст себе волю и покинет человеческую плоть, доставившую его в такую даль, то станет сокрушительной бурей. Он способен убить всех врагов, что стоят перед ним, и еще многих и многих. Но не всех. Дворец надежно укреплен. А карриксы не станут горевать по погибшим. Он умрет ради пустого жеста. Но еще он умрет, защищая Дафида.

Он начинает высвобождаться…

– Я, – говорит Дафид. – Мое имя – Дафид Алькор. Что… – Он давится словами и начинает заново. – Что вам нужно?

Четверо мягких лотарков с присвистом фыркают, и это даже слегка похоже на смех. Рой не знает, что это значит, но не видит напряжения в их телах. Угрозы нет.

Происходит непредвиденное.

– Ты претерпел насилие, неудобное для карриксов, – говорит мягкий лотарк. – Сто членов нашего… – полуразум на миг запинается и продолжает: – …нашего клана приписаны к вашей доле для обеспечения физической безопасности. Мы также сопровождаем его, выделенного для твоей личной охраны.

Он указывает на рак-хунда.

Дафид отвечает лающим смешком. Кажется, сам он этого не замечает.

– Экур приставил ко мне охрану?

– Это – особенность нашей доли, – говорит мягкий лотарк. – Мы – исполнители надлежащего насилия. Таковы наша роль и место в обществе. Этот рак-хунд будет предохранять тебя от нежелательного насилия и убивать всякого, чей статус ниже твоего, по твоему указанию.

В сознании роя всплывают слова: «Что ты такое?» Дафид смотрит с ужасом. Во многих отношениях, понимает рой, все балансирует на острие ножа. Опасность. То, что следует высказать, сейчас не может быть высказано. Оружие врага окружит человека, которого он любит. Человека, который будет его бояться. Еще бы час. Еще бы минуту. Еще бы один шанс объяснить Дафиду, что перед ним то самое существо, в котором он находил утешение. Время сейчас нужнее, чем дыхание. Но времени нет.

– Мне надо… – говорит рой, указывая на арку так, будто он – всего лишь Джеллит.

– Да, – говорит Дафид. Его смех мрачен и горек. – Пожалуй, тебе лучше уйти.

8

Девчонкой, выбирая специализацию в своем медри, Джессин видела, как пустынный транспорт возвращался после недель или месяцев полевых работ: жилистые, мускулистые ученые, с кожей, обожженной солнцем и выбеленной пылью. Они представлялись ей искателями приключений, возвращающимися из невиданных стран с рассказами о зверях, которые им встречались, о пещерах, куда они спускались, о ночах под небом, где звезд больше, чем видала на своем веку обычная горожанка. Она прикидывала цену полевого снаряжения, воображала его на себе. И даже заночевала в буше неподалеку от родительского дома – оставшийся в нем Джеллит делал вид, что он знать не знает, где сестра, так что она могла уйти в свои фантазии.

Она мечтала об этом, зная, что ничего такого не будет. Зная, что, если ее разум сгниет в дороге, никто не доставит ее в тихую палату, не присмотрит за ней, пока лекарства не возвратят ей здравый рассудок. Она мечтала не об экспедициях. Она мечтала о здоровье.

А выбрала работу в лаборатории.

И поскольку мир состоит из материи, энергии и нездоровой склонности к иронии, этот выбор привел ее сюда. Теперь ее душевное здоровье помещалось между двух стеклянных панелей, а Джеллит, родители и вся анджиинская медицина стали мифом вроде серинтистских архангелов.

Умом она понимала, что недостаточно испугана.

Кое-кто из страха жался к кораблям карриксов, а она не боялась. Она оставила свою мини-ферму на корабле для сохранности, но каждый день возвращалась к ней, чтобы нацедить рюмочку душеспасительного зелья, не дававшего ей сорваться.

После этого она с парой одеял и рюкзаком, набитым пайковыми брикетами и бутылками чистой воды, уходила на юг, пока корабли не превращались в пупырышки на горизонте. Естественных укрытий здесь было мало, только песчаниковые обрывы, в одном из которых она устроила себе убежище. На западе вздымались к небу руины неизвестной цивилизации – разбитые, обугленные шпили. Единственная память о галактической войне, той, что привела ее сюда. Ей не попадалось ни ловушек, ни солдат, а ее маленький лагерь оставался в пределах досягаемости Третьего Садовника – надсмотрщика-синена: эту границу Джессин отметила на карте в своем блокноте как линию, за которой начиналась безопасность.

У здешних аналогов растений были толстые стебли и листоподобные образования зеленого, багрового и красного цвета с черными концентрическим кругами прожилок. Мелкие живые существа, не больше последнего сустава ее мизинца, скакали по земле на рассвете и в вечерних сумерках. Их толстые белые щетинки позванивали так, будто в двух кварталах от нее кто-то бил стекла. Существа покрупнее летали в вышине, маша крыльями, развернутыми вперед. Синева неба переходила в лиловость там, где что-то рассеивало длинноволновый свет, подобно тому, как кислород разгоняет синий. Если оставалось время после сбора образцов и наблюдения за новыми, знакомо-незнакомыми сторонами экосистемы, она сверялась с планшетом, который выдал синен. Планшет напоминал полуразумы-переводчики, только был плоским. Она научилась вызывать карту местности с простой координатной сеткой и записи, сделанные другими исследователями. Ботаник по имени Манни каждые несколько минут фиксировал свои наблюдения над травами в месте посадки. Геолог Холом Кумбс выложил целую статью, посвященную песчаниковым скалам на юге, с длинным многословным примечанием о том, как, сделав половину записи, он потерял планшет в овраге и как обрадовался, обнаружив, что черновик сохранился в базе. Два гидрогеолога сообщали друг другу ходы игры-стратегии.

Она обнаружила, что Гаррал Пэр временами делает свои записи и что отметки его координат располагаются неподалеку от нее.

Время от времени на глаза попадались представители других видов, прибывшие с ними на планету. Два продолговатых серых дивана ушли еще дальше на юг, прошуршав мимо ее лагеря оборочками тонких лапок. Клин лидиандарских эуруков пролетал над головой пять-шесть раз в день. В записях, попадавшихся Джессин, ничего не говорилось о том, что они изучали. Вероятно, для каждого вида существовал свой архив, и все это стекалось к Третьему Садовнику и карриксам.

Ночью она спала. Днем занималась исследованиями. Она не знала, кто прочтет ее записи. Стремление добиваться ясности и доступности угасло в первый же день. После этого она писала для самой себя и, может быть, для кого-нибудь еще из своей группы: Тоннера или Кампара, Рикара или Дафида. Она ссылалась на известные им факты, переходя на язык, сложившийся за годы совместной работы. «Симметрия кофейных кругов» – сходные по типу образования, слегка отличавшиеся своими масштабами. «Первый датоколон» – ароматические соединения определенной концентрации. Иногда она вставляла термины и ссылки, понятные только ей, Иринне или Илси, хотя этих женщин уже не было в живых. Только она должна понимать свои заметки. Если кому-нибудь нужны пояснения, пусть спрашивают.