Военные зимние дали
Я вижу в замедленном сне,
Как будто сквозь пятна проталин
В морозном разбитом окне.
Проспектом идет одиноко
С поземкой попутной малыш.
Луны мутноватое око
Глядит на него из-за крыш,
А то — из-за каменной груды,
Где хлопает дверь на весу.
Встречаются черные люди,
А белых — на санках везут…
— Где мама твоя?
— Заболела.
— Уже не встает?
— Не встает.
— Куда ты?..
Дорогою белой
Идет через годы, идет…
Замечено глазами всех детей,
Чья жизнь была с войной минувшей слита,
Что в самый голод нет у матерей
Обычно никакого аппетита.
И матери студеною порой,
Заткнув в окошке одеялом ветер,
В потемках непослушною иглой
Свое тепло перешивали детям.
И под огнем тяжелых батарей,
На залп всем телом откликаясь живо,
Как заслоняли матери детей
В секунду, остановленную взрывом!
Вот почему, когда сошла зима,
Когда фронты на запад уходили,
Вокруг вставали детские дома,
Как памятники материнской силе.
На Пискаревском кладбище я не был.
Боюсь его просторности, боюсь.
Боюсь, что я слезами изольюсь
Под тишиной, остановившей небо.
Иду к нему всю жизнь, несу — всю грусть.
На Пискаревском кладбище я не был.
Все думаю уже в который раз —
Прибавка хлеба мой продлила час
Не потому, что больше стало хлеба,
А потому, что меньше стало нас.
На Пискаревском кладбище я не был.
Почти что был, я должен там лежать,
Когда б последним не делилась мать.
Но что же я теперь такого сделал,
Чтобы живым достойно здесь стоять?..
Ночь давно.
Дома в туманной дреме,
Даже фонари погасли: «Спим».
Лишь одно окно напротив в доме
Ярко соревнуется с моим.
Что мне до него!
Неторопливо
Я листаю книгу, лажу стих,
Милых дел неспешностью счастливый
После мельтешений всех дневных,
Полной тишиной, полночной волей,
Словно некой вечностью…
Гляди:
Там мелькают тени — танцы, что ли?
Там семейный праздничек поди?
