Джеймс Паттерсон – Омская зима (страница 5)
Так вот чувствуя кровную связь.
В предночное мгновенье покоя
Вдруг поверил я:
как бы ни жил,
А ведь сделал хоть что-то такое,
Чем доверье ее заслужил…
А ведь что-то есть в напевах старых,
Если вслед за дедом, вслед за мной
Сын поет о тех же двух гитарах,
Жалобно занывших за стеной.
Битый час бренчит по струнам гордо,
В пальцах — боль, но чудо он постиг,
Раз осилил целых три аккорда,
Пусть расхожих самых и простых.
Для него они сложились в песню,
Дребезжит струна и врет мотив,
Что звучал когда-то повсеместно,
А теперь, конечно, примитив.
Но опять выходит на поверку,
Несмотря на музыкальный шквал,
Что не зря «Цыганскую венгерку»
Аполлон Григорьев создавал.
Что там дальше сын еще осилит?
Город погружается во тьму.
Знать бы песни завтрашней России,
Подсказать бы что-нибудь ему —
С музыкой заснувшему устало.
Да кому такое суждено?
Мне одно лишь ведомо — начало.
Далеко не худшее оно.
Георгий Бородянский
Детство, выйди ко мне.
Сквозь обрывки картин
Проступите, живые детали.
Высоки потолки коммунальных квартир.
Мы когда-то под ними летали.
Я взбегаю по лестнице. Третий этаж.
Я стучусь: «Открывайте скорее!»
Лакированный шкаф, на комоде трельяж —
Как давно это все устарело.
Стол клеенкой накрыт.
Чем он плох, этот быт,
Где по стенам — накат из ромашек.
Стол раздвинут на всех.
— Заходите, сосед!
Вот попробуйте наших, домашних…
Мой покинутый дом,
Что я вспомню потом?
Что поймаю рассеянным слухом?
Напиши от руки: жили здесь старики,
Жили-были старик со старухой.
Михаил Вишняков
Помнишь,
в Гоби пустынной верблюды, сбиваясь с дороги,
вдруг хватали крапиву
и до темноты
ошалело неслись,
на ветру остужая ожоги,
поднимая к закату крапивой спаленные рты.
Хриплый «кэх» вылетал из ошпаренных красных гортаней,
но катились двугорбые резко вперед и вперед
по тропе караванной,
в расплавленном желтом тумане,
где, как черная арфа, песчинка от зноя поет.
От колодца к колодцу. 
