Но могилу не затоптали.
Но Марию — не забывали.
Всех забвений сильней она!
День полярный оглушит светом.
Ночь полярная — сном снегов.
В чем же слава могилы этой?
Может, правда:
любовь — бессмертие! —
если есть такая любовь.
Море радости — жизнь земная.
Волны лет… Судьба — ветерком…
— Где ваш Берег Марии?
— Не знаю…
— Поглядите: он? —
проплывает
притуманенным островком.
Тлеют медленно дни сырые.
Маясь счастьем — чтоб на века! —
все мы что-то в себе не открыли.
Оглянитесь:
Берег Марии
полосой летит в облаках.
Ветерком натерты щеки,
будто красным кирпичом.
Ну, давай, приятель, щелкни!
Вспомнить будет хоть о чем.
Мы, летавшие беспечно
по земле и над землей,
вдруг сейчас замрем навечно —
как святые, брат ты мой!
Я вам с фотки помахаю
мятой лапищей своей
и прожженным малахаем
из дворняжьих соболей.
Будет видно там, на фотке,
наш таежный антураж.
Жаль, что замершие глотки
спрячут хрип и юмор наш.
Все слова умрут за кадром,
лишь в раскрытые глаза
наши душеньки зеркально
напряженьем засквозят.
В мерзлом вахтовом поселке
мы кипели сорок дней.
А теперь настали сроки
остывать — с раскруткой всей!
Мы остынем… Так раскрутим
все неделечки подряд,
что как стружки наши судьбы
вновь на трассу полетят.
Нам ли трассы напужаться!
Там для нас — и соль, и хлеб.
Там нам выпало сражаться
за любовь к большой земле.
Я-то…
вспять не обещаюсь.
Безо всяких клятв и фраз
я сейчас с тайгой прощаюсь —
юбилей! — в двадцатый раз!
Вот и сяду я на фотке
в самом центре галдежа,
скобкой губ сжимаю глотку,
чтоб не вырвалась душа!
В геологическом отчете
пред описаньем рудных тел,
