Джеймс Паттерсон – Омская зима (страница 46)

Чета жирафов преданно глядит на теплое единственное чадо и рада: сын — пусть клетью — все же скрыт от всех опасностей. Прочна ограда. Семья молчит — а может, так и надо: язык любви древнее, чем санскрит. Над летней степью ветры пролетали, трепали космы дикие земли, стремясь к полуслепой горизонтали, которая мерещилась вдали. Сшибались тучи громовыми лбами, натягивалась молнии струна. Земля, не огорожена столбами, носила дерзко имя Целина. Но под звучанье дикого напева кипучих трав —                          его ли перебить? — вдруг екнуло в земле —                                      наверно, слева, где только сердцу надлежало быть. Дыша ушедшими в нее веками, земля в людские вдумалась дела и, вздрогнув под горячими руками, горячую пшеницу зачала… …Все было целиной!                                 В пылу старанья свербя еще не тронутый висок, на первобытной целине сознанья пробился знанья робкий колосок. И пахнет космос пахотой нетленной, вобравшей нашу радость и печаль, когда по черной целине вселенной летит корабль в мерцающую даль.

Виктор Тимофеев

Словно громы заговорили, словно вспыхнули небеса…       На восток от обрывов Таймыра       называется:       Б е р е г  М а р и и       тундры плоская полоса. Двести лет хранится могила в устье знобкой реки Оленек. Ни пурга ее не разбила, ни вода ее не размыла, как бы ни был тот день далек. Спит в могиле штурман Василий. Спит в могиле его жена. Моряка — цинга подкосила. А Марию? Тоска? Бессилье? Скорбь веков. Молчок. Тишина. Через две недели скончалась вслед за Прончищевым она. Может, что шептала, печалясь? Может, что-то в бреду кричала? Скорбь веков. Молчок. Тишина. Оленек — безмолвное устье. Или мерзнут слова на лету? Хоронил их Семен Челюскин. Что сказал он друзьям в напутствие, опуская их в мерзлоту? Время смыло слова, детали, стерло спутников имена.