Он еще живет, как в мареве
Нерассеянном, густом.
Он, подсеченный аварией,
Десять лет лежал пластом.
Десять лет прошли, как прочерки,
Как провалы по судьбе.
Нерв, зажатый в позвоночнике, —
Это как бы вещь в себе.
И ни грязями, ни водами
Не пробить в недуге брешь.
Руки-ноги были мертвыми,
Как чужие, хоть отрежь.
И — возможно, не возможно ли —
Но встает он. Шаг, другой…
Ноги — держат, руки — ожили,
Каждый палец снова — свой!
Вот он — на ноги поставленный,
Как живой среди живых.
И глядит хирург прославленный
На творенье рук своих.
На свое глядит прозрение —
Долгий взгляд, усталый взгляд.
Так художники, наверное,
На шедевр на свой глядят.
Не ликуя, не расстроенно,
Сердце мудростью скрепя.
Вспомнив вдруг, чего им стоило
Так вот выразить себя.
Ночь уже зарей разорвана,
Свет бушует, тьму круша,
А душа исполосована,
Вся в рубцах горит душа.
Как дождаться трудно зарева,
Если темень, как беда.
У хирурга Илизарова
В сердце ясная звезда.
Человечеству служение,
Если истинно оно —
Это, как самосожжение.
И другого не дано.
Поезд шел, дребезжал и названивал,
Все навстречу посадки неслись.
Промелькнул полустанок с названием
Потрясающим — «Светлая жизнь».
И с волнением мягко лирическим
Ты сказала негромко: — Ну вот,
Проскочили. Да как символически!
В светлой жизни никто не сойдет. —
Это было не гласом пророчества,
Это боль была давняя вслух.
Потому что так долго нам хочется
Больше света увидеть вокруг.
Сквозь тревожные чувства и грустные
Продираясь всем бедам назло,
Люди даже места захолустные
Называют особо светло.
Все мы тянемся к свету старательно
И в столицах, и в самой глуши.
Где осознанно, где подсознательно,
Но всегда по веленью души.
Пашем, сеем ли, пишем ли повести,
По космической бродим пыли —
Все мы мчимся в стремительном поезде
Удивительной нашей земли.
И друзья есть у жизни, и вороги.
