Легко расточая слова,
они позабыли о чуде
и силе земного родства.
Что там, где чернеет берлога,
где светят гнилые огни,
которых боятся они,
там есть и лесная дорога,
небесной дороге сродни.
Она-то меня повстречает.
Она не скривит,
не солжет.
Да голос еще выручает.
Да память еще бережет.
Скатиться вниз,
и в нетерпенье
рывком сорвав рубаху с плеч, —
в ее круженье
и кипенье,
в ее сверкающую речь!
В ее стремительную —
с ходу! —
в ее студеную струю,
в ее зеленую свободу —
купель и колыбель мою.
И плыть!
Еще без напряженья,
еще размашисто-легко,
ее кипенье
и круженье
гася уверенной рукой.
Наискосок,
через воронки,
закрученные в глубине,
чтоб в спину ахали девчонки
и говорили обо мне.
На левый берег,
где нависли
клубы черемух и берез.
Почти без памяти,
без мысли
упасть на галечный откос.
И
камушки перебирая,
не помышляя слаще лечь,
все слушать,
не перебивая,
ее сверкающую речь.
Что ты сегодня молчишь и невесел?
Не угадаю причин по лицу.
Слышишь?
Бубенчики ландыш развесил.
Слышишь?
Кукушка летает в лесу.
Как ни морочит нас,
как ни колдует
сила нечистая — все нас хранит
детская радость: кукушка кукует!
Детская радость: бубенчик звенит!
Знаю и я в себе темные токи,
этот болезненный выход тоски.
Опережая привычные сроки,
время прижгло и сдавило виски.
Снег полетит или ветер задует —
май переможет,
и нас охранит
