Джеймс Ганн – Китилана (страница 2)
— Присвоение не принадлежащей тебе вещи.
— Не понимаю, чем это хуже вторжения в ли… — простодушно начала Наида.
— Вторжение в личное пространство, — с непозволительным нетерпением перебил я, — может произойти по неосмотрительности или случайно. Воровство подразумевает умысел; оно указывает на фундаментальное нарушение моральных качеств.
Вначале это казалось пустяком. Заметить его мог только статистик; только статистик способен распознать его важность. Изо дня в день статистик работает с цифрами. В них есть ритм, который действует на его внутреннее ухо сладко, успокаивающе; диссонанс — страшная вещь.
Статистический анализ играет ключевую роль в моем мире. Разумеется, о своей работе так думает каждый, но в случае со статистическим анализом это непреложная истина. Обязанность любого общества — установить норму и корректировать замеченные отклонения от нее. В моем мире норму устанавливал статистический анализ, а корректировку отклонений осуществляли аналитики.
В прошлый понедельник я проверял ежедневную сводку Компьютера. Все шло прекрасно: 1 173 476 галл. воды очищено, 1 173 476 галл. воды израсходовано; 9328 новорожденных, 9328 умерших…
А в заключение, в самом низу листа: у младенца похищен 1 леденец, полученный им в качестве поощрения.
— Он не давал согласия? — спросила Наида.
— Как может ребенок дать согласие? Он даже разговаривать не умеет!
— Но этого в сводке не было.
— Да, не было. Данные я получил из яслей. Кормилица дала младенцу леденец за хорошее поведение и ушла, оставив его наслаждаться лакомством в одиночестве. Его сердитый крик заставил ее вернуться. Конфета пропала. Кто-то прошмыгнул мимо и выхватил ее из рук у дитя. Ребенок негодовал. Его социальное развитие получило такой регресс, на преодоление которого уйдут годы. Малыш не мог описать вора, но проявил резкую и ничем не обоснованную настороженность к ясельному аналитику. Скорее всего, злодей был мужского пола.
— Какой кошмар! — ужаснулась Наида. — Такое может произойти и с нашими детьми.
Я сурово нахмурил брови.
— Не с нашими, Наида! С общественными. У нас нет никаких прав на эмоциональные притязания, а значит, мы даже не имеем права знать, кто из них наш, а кто нет. Все дети — наши. Все люди братья.
— Верно, Норм, — послушно откликнулась жена. — Норм? — вдруг без всякой связи продолжила она. — А можно нам еще одного? Ребенка, я имею в виду.
Я тяжело вздохнул: опять этот вопрос.
— Мы уже подали заявку, Наида. Что еще я могу сделать? Ну хорошо, — поспешно добавил я. — В очередной раз спрошу о квоте на нашу генетическую группу.
— Норм, — отстраненно произнесла Наида, — наверное, я подам заявление на работу в яслях.
Я снова вздохнул и ответил:
— Да, дорогая.
Каждый месяц она писала такое заявление, и каждый раз ей отказывали. Ее психологический профиль не подходил для яслей. Она душила младенцев сильной, безраздельной материнской любовью, тем самым развивая в них различного рода пристрастия и комплексы. Аналитики скорее подпустили бы к детям египетскую кобру.
— Отнять леденец у ребенка! — воскликнула она, легко возвращаясь к прежней теме. — Отвратительно! Но разве это настолько серьезно?
Ее способность к пониманию была похожа на крепость, и я собрался с мыслями, приготовившись к лобовой атаке.
— Общество — тонко отлаженный механизм. Подвижные общества могут поглощать и смягчать вредные колебания, но наше общество находится в состоянии покоя. Одно антиобщественное деяние вызовет в нем колыхания. Одна антиобщественная личность сведет на нет всю его слаженность. Мы не организованы для борьбы с преступностью. В течение семидесяти пяти лет у нас не зарегистрировано ни одного случая хищения — я узнавал у Компьютера. Не существует даже законов против такого деяния. Зарождающиеся преступники проникают в ясли. Мы — изолированное общество, вступающее в контакт с заразной болезнью, к которой давно потеряли иммунитет. Мы можем подхватить ее, как полинезийцы корь или оспу.
Глаза Наиды широко распахнулись, лицо приняло выражение, которое я всегда находил чертовски привлекательным. Сейчас оно меня раздражало.
— Боже! — воскликнула она. — Мы тоже в опасности?
— Нет, нет. Просто сравнение. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Это случилось в прошлый понедельник. На следующий день из яслей на другом конце города похитили детские ходунки. В среду в восточной части пропал мешочек со стеклянными шариками. В четверг вечером на футбольном поле оставили мяч; наутро его там не обнаружили. В пятницу у подростков увели кабриолет. В субботу у девушки, гуляющей в Центральном парке, отняли девственность.
— Как глупо! Ему-то всего и надо было, что попросить.
— Разумеется. Только его бы такое не удовлетворило.
Наида задумчиво нахмурила брови.
— Звучит так, будто вор все это время рос.
— В воскресенье он вырос, — простонал я. — Украл десять миллионов долларов из Первого национального банка.
Потрясенная, Наида откинулась на спинку дивана.
— Как ему удалось?
— В банке нет кассиров-людей, чтобы проверить компьютер. Когда в общественную кассу предъявили пачку чеков на выплату из городского фонда за подписью, идентичной подписи городского казначея, наличные мелкими купюрами были выданы без единого вопроса. Несоответствие вскрылось сегодня утром.
— Откуда ты знаешь, что это не настоящая подпись казначея?
— Подписи совершенно идентичны. У оригинальных всегда есть небольшие расхождения. — Я на мгновение задумался. — По крайней мере, так сказал Компьютер.
— Что-то уже предпринимают?
— Ничего. Говорю тебе, Наида, у нас нет способов бороться с такими вещами. В мэрии это считают канцелярской ошибкой. Думают, что деньги появятся на другом счету.
Наида пристально посмотрела на меня фиалковыми глазами.
— А ты знаешь лучше.
Она произнесла это утвердительно, но мне все равно хотелось оправдаться.
— Не понимаешь? Я же статистик. Компьютеры никогда не делают ошибок — ошибаются только люди. Цифры не лгут. А статистика автоматически предсказывает будущее. Экстраполяция — ее вторая натура. Прослеживая кривую до следующего пересечения, я вижу, что нас ждет. Где-то в городе живет человек, который в пух и прах разобьет наше общество о руины собственных несбывшихся надежд. Никто, кроме меня, этого не понимает. Если я буду сидеть сложа руки, наш мир рухнет. Я должен что-то предпринять. Мне привито чувство социальной ответственности. Я обязан защитить общество!
— Норм! Что ты собираешься делать?
Похоже, мой панический страх начал передаваться и жене.
— Что я могу сделать? — простонал я. — Выследить преступника у меня не получится — не тот психологический профиль. Сыскные качества человеческой расы искоренены, как и губительные для общества влечения. Представь фрустрацию детектива, которому нечего расследовать!
Наида наморщила лоб.
— Помнишь старую поговорку: «Клин клином вышибают»?
— Дорогая! — поразился я и обнял ее. — Совершенно верно! Вот и ответ.
Она посмотрела изумленным взглядом, а потом, довольная, растаяла в моих руках, прижалась и подняла ко мне лицо с соблазнительно нежными, как лепестки, губами.
Вечер закончился в точности так, как она хотела.
Табличка на двери гласила:
ЭНДРЮ К. РЕДНИК
Аналитик-фрилансер
и
общественный мозгокопатель
Табличка выглядела старой. Позолота на буквах давным-давно сошла, виднелся только черный контур. Здание тоже было старым — пережиток доаналитической эры, чудовище из зеленого стекла и алюминия.
Насколько я мог судить, Эндрю К. Редник остался единственным арендатором в этом гигантском уродливом сооружении. Зачем ему офис на тридцать седьмом этаже, я так и не понял.
Лифты опечатаны, на дверях потрепанные объявления: «НЕИСПРАВЕН». Прошагав все тридцать семь лестничных маршей, я, тяжело дыша, остановился перед входной дверью. Мне было нехорошо, совсем нехорошо.
Около старомодной круглой дверной ручки оказалась еще одна маленькая табличка с надписью: «Улыбку во весь рот, и проходи вперед».
Я прошел, но от улыбки воздержался. В приемной стояла облезлая хромированная и полопавшаяся пластиковая мебель. Стены были увешаны выцветшими плакатами:
С ИДЕНТИЧНОСТЬЮ ШУТКИ ПЛОХИ!
ДАЖЕ МОИСЕЙ СТРАДАЛ НЕВРОЗОМ
ЗАЧЕМ МИРИТЬСЯ С НЕПОЛНОЙ БЕЗОПАСНОСТЬЮ?
ПРОАНАЛИЗИРУЮ ОБА ВАШИ ТИПА ЛИЧНОСТИ