Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 55)

Внушительное обобщение, сформулированное Эмпедоклом в V веке до н. э., было независимо от него сформулировано в XIX веке нашей эры Гербертом Спенсером. Как и его греческий предшественник, английский философ считал, что материальная Вселенная проходит через периоды концентрации и рассеяния, строительства и распада, в зависимости от того, как попеременно преобладают силы притяжения и отталкивания. Термины, в которых он излагает свои общие выводы, можно было бы почти без изменений использовать для описания выводов Эмпедокла. Для сравнения можно привести следующий отрывок. Он звучит так: «Таким образом, мы приходим к выводу, что вcе процессы, наблюдаемые в совокупности видимой Вселенной, аналогичны процессам, наблюдаемым в мельчайших ее частях.

Движение, как и материя, имеет неизменное количество, поэтому, казалось бы, изменение в распределении материи, которое производит движение, доходит до предела, в каком бы направлении оно ни осуществлялось, после чего неуничтожимое движение вызывает необходимость обратного распределения. По-видимому, универсально сосуществующие силы притяжения и отталкивания, которые, как мы видели, обусловливают ритм во всех незначительных изменениях во Вселенной и во всей совокупности ее изменений, обусловливают и тот неизмеримый период, в течение которого преобладают силы притяжения, вызывающие то всеобщую концентрацию, и тот неизмеримый период, в течение которого преобладают силы отталкивания, вызывающие всеобщее рассеяние – чередуются эпохи эволюции и распада. Таким образом, возникает концепция прошлого, в течение которого происходили последовательные эволюции, аналогичные той, что происходит сейчас, и будущего, в течение которого могут происходить последовательные другие подобные эволюции – всегда одинаковые в принципе, но никогда не одинаковые в конкретном результате».

Последние исследования в области физики, по-видимому, скорее подтверждают, чем опровергают эти общие взгляды на природу Вселенной; ведь если современные физики правы, считая структуру материи по сути электрической, то антагонистические силы притяжения и отталкивания, постулированные Эмпедоклом и Спенсером, должны были бы превратиться в положительные и отрицательные заряды электричества. С другой стороны, атомный распад, который, как известно, происходит в некоторых химических элементах, в частности в уране и радии, и, вероятно, происходит во всех остальных элементах, заставляет нас усомниться в том, что вселенная действительно, как предполагал Спенсер, находится в процессе интеграции и эволюции, а не в процессе дезинтеграции и растворения. Или, может быть, видимая эволюция органического мира не сопровождается одновременным распадом неорганического, так что ткань Вселенной будет представлять собой нечто вроде пряжи Пенелопы, которую великая искусница одновременно ткет и распускает. С такими серьезными сомнениями, заставляющими задумываться о будущем, можно, пожалуй, сказать, что Эмпедокл был мудрее Герберта Спенсера, оставив, как он, видимо, и сделал, открытым вопрос о том, преобладала ли в течение эпохи человеческих наблюдений сила притяжения или сила отталкивания, и, следовательно, происходит ли интеграция или дезинтеграция материи в целом, постепенно ли все вещи развиваются в более сложные и концентрированные формы или постепенно растворяются и исчезают, превращаясь в более и более простые формы, в рассеянную неустойчивость своих первозданных составляющих.

Как в своих взглядах на устройство и историю физической Вселенной Эмпедокл в какой-то мере предвосхитил теорию Спенсера, так и в своих взглядах на развитие живых существ он в какой-то мере предвосхитил теорию Дарвина; он считал, что существующие виды животных произошли из неорганической материи через промежуточные виды нескладных существ, которые, будучи неприспособленными к выживанию, постепенно погибли и были истреблены в борьбе за существование. Невозможно утверждать с уверенностью, что Эмпедокл впервые сформулировал принцип выживания наиболее приспособленных видов и эволюционное учение, но во всяком случае показательно, что Аристотель, впервые сформулировав принцип выживания сильнейших, иллюстрирует его ссылкой на теорию Эмпедокла о вымирании неудачных форм в прошлом, то есть можно допустить, что он понимал, что эта теория подразумевает данный принцип.

Это замечательный пример странной сложности и кажущейся противоречивости человеческой природы, когда человек, в чьем емком уме рождались столь масштабные и плодотворные идеи, должен был предстать перед современниками в образе пророка или даже бога, шествовать по улицам родного города, украшенного гирляндами и лентами, за которым следовали послушные толпы мужчин и женщин, поклонявшихся ему и моливших его открыть им лучший путь, дать им прорицания и исцелить их недуги. В характере Эмпедокла, как и в характере другого предтечи науки, Парацельса, безупречные качества истинного ученика, казалось бы, должны были быть приправлены хвастовством и бахвальством. Но дерзость, которую мы можем обнаружить в его сочинении, скорее помогла, чем помешала ему на время завоевать расположение и внимание толпы, всегда готовой броситься по пятам за любым шарлатаном, рекламирующим свои товары громким ревом медных труб. При таком количестве претендентов на восхищение мудрых и преклонение глупых можно только удивляться, что Эмпедокл не стал основателем новой религии. Конечно, другие человеческие божества, обладая интеллектом, значительно уступающим сицилийскому философу, создавались и процветали на практике. Возможно, Эмпедоклу не хватало той безупречной искренности веры в собственные силы, без которой, по-видимому, трудно или невозможно постоянно заставлять человечество себе верить. Чтобы успешно обманывать других, желательно, если не абсолютно необходимо, начать с обмана самого себя, а сицилийский мудрец, вероятно, был слишком проницательным человеком, чтобы чувствовать себя совершенно спокойно в образе бога.

Старая идея о переселении душ, которую Эмпедокл переиначил и передал своим ученикам в качестве философского догмата, была впоследствии поддержана, если не прямо подтверждена, другим греческим философом совершенно иного склада, соединившим в себе, как никто другой, высочайшую способность к абстрактному мышлению с самым изысканным литературным гением. Но если он заимствовал эту доктрину у дикарской древности, то Платон, как и два его предшественника, отделил ее от грубой первоначальной оболочки и вписал в назидательную моральную схему возмездия. Он считал, что переселение человеческих душ после смерти в тела животных – это наказание или унижение, налагаемое на души за слабости, которым они были подвержены, или пороки, к которым они пристрастились при жизни, и что вид животного, в которое переселяется провинившаяся душа, соответствует степени и характеру ее слабости или вины. Так, например, души обжор, пьяниц и развратников переходят в тела ослов; души грабителей и тиранов перерождаются в волков и ястребов; души трезвых спокойных людей, не тронутые философией, оживают в виде пчел и муравьев; плохой поэт может превратиться после смерти в лебедя или соловья, а плохой шут – в обезьяну. Ничто, кроме неукоснительной практики высшей добродетели и беззаветной преданности абстрактной истине, не поможет вернуть таким униженным душам человеческое достоинство и, наконец, вознести их к общению с богами. Несмотря на то что отрывки, в которых излагаются эти взгляды, имеют мифическую окраску и, как и все сочинения Платона, облечены в драматическую форму и вложены в уста других людей, не приходится сомневаться в том, что они отражают подлинное мнение самого философа. Интересно и поучительно встретить в философской системе великого греческого мыслителя старую теорию переселения душ, притаившуюся под драпировкой морализаторства и сверкающую жемчужинами аттического красноречия. Так любопытно совпадают решения, которые предлагают самые высокие и самые примитивные умы для тех глубоких задач, которые во все века разжигали любопытство человека и бросали вызов его изобретательности.

CLVIII. Мир призраков

Круг человеческого знания, освещенный бледным холодным светом разума, так бесконечно мал, а темные области человеческого невежества, лежащие за этим кругом, так неизмеримо огромны, что воображение не решается подойти к пограничной черте и направить в темноту теплые, разноцветные лучи своего сказочного фонаря; и, вглядываясь во мрак, оно склонно принимать подобные теням отражения собственной фигуры за реальные существа, движущиеся в бездне. Мало кто ощущает резкую грань, отделяющую известное от неизвестного; для большинства людей это туманная пограничная полоса, где восприятие и иллюзия сливаются в одно неразделимое целое. Поэтому для дикаря призраки мертвых животных и людей, которыми его воображение наполняет пустоту, едва ли менее реальны, чем твердые формы, в которых живые животные и люди представляются его восприятию, и его мысли и деятельность почти в равной степени поглощены и тем и другим. О нем можно сказать, пожалуй, даже с большей убежденностью, чем о его цивилизованном собрате: «Мы тени и за тенями гонимся».