Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 50)
Таким образом, историческое исследование происхождения религиозных верований, строго говоря, не может признать недействительными, а тем более опровергнуть сами вероучения, хотя и может, и часто ослабляет доверие к ним. Ослабление религиозной веры в результате более пристального изучения ее истоков, несомненно, имеет большое значение для общества, поскольку оно построено и сцементировано в значительной степени на религиозном фундаменте, и невозможно ослабить цемент и поколебать фундамент, не подвергая опасности все здание. Добросовестный историк религии не будет скрывать опасности, связанной с его исследованиями, но тем не менее его долг – неуклонно продолжать научный труд. Что бы ни случилось, он должен установить факты, насколько это возможно; сделав это, он может оставить другим обременительную и деликатную задачу приведения новых знаний в соответствие с практическими потребностями человечества. Узкий путь к истине часто кажется темным и угрожающим, а силы путника имеют предел; но даже в самые темные и тяжелые времена он будет идти вперед, веря, если не зная, что этот путь приведет, наконец, к свету и покою; проще говоря, что между добром и истиной нет окончательной несовместимости.
CXLI. Движение мысли
Если теперь мы рассмотрим, с одной стороны, существенное сходство основных потребностей человека везде и во все времена, а с другой – большое различие между средствами, которые он использовал для их удовлетворения в разные эпохи, то, возможно, придем к выводу, что движение высшей мысли, насколько мы можем его проследить, в целом шло от магии через религию к науке. В магии человек полагается на свои силы, чтобы справиться с трудностями и опасностями, которые подстерегают его со всех сторон. Он верит в некий установленный порядок природы, на который он может рассчитывать и которым он может манипулировать в своих целях. Когда же он обнаруживает свою ошибку, когда он с горечью понимает, что и тот порядок природы, который он предполагал, и тот контроль, который, как он считал, он осуществляет над ней, были чисто воображаемыми, он перестает полагаться на свой разум и на свои собственные усилия, и смиренно отдает свою судьбу на милость неких великих невидимых существ за завесой природы, которым он теперь приписывает все те безграничные силы, которые он когда-то присваивал себе. Таким образом, в сознании людей магия постепенно вытесняется религией, которая объясняет последовательность природных явлений как регулируемую волей, страстью или капризом духовных существ, подобных человеку по образу, но значительно превосходящих его в силе.
Но с течением времени такое объяснение оказывается неудовлетворительным. Ведь оно предполагает, что последовательность природных событий не определяется неизменными законами, а в какой-то мере изменчива и нерегулярна, и это предположение не подтверждается более пристальным наблюдением. Напротив, чем внимательнее мы изучаем эту последовательность, тем больше поражаемся жесткому единообразию, строгой точности, с которой, где бы мы ни наблюдали за ними, происходят природные процессы. С каждым новым шагом в познании расширялось понимание вселенского порядка и соответственно ограничивалось количество кажущегося беспорядка в мире, и теперь мы готовы предвидеть, что даже там, где, казалось бы, еще царят случайность и неразбериха, более глубокое познание повсюду сведет мнимый хаос к реальному космосу. Таким образом, более зоркие умы, все еще стремящиеся к более глубокому раскрытию тайн мироздания, отказываются от религиозной теории природы как несостоятельной и возвращаются в определенной степени к более старой точке зрения магии, постулируя в явном виде то, что в магии предполагалось лишь косвенно, а именно: непреложную закономерность в порядке природных событий, которая, при внимательном наблюдении, позволяет нам с уверенностью предвидеть их ход и действовать в соответствии с ним. Одним словом, религия, рассматриваемая как объяснение природы, вытесняется наукой.
Но если науку с магией объединяет то, что обе они опираются на веру в порядок как основополагающий принцип всего сущего, то читателям данной работы вряд ли нужно напоминать, что порядок, предполагаемый магией, существенно отличается от того, который лежит в основе науки. Это различие естественно вытекает из различий в способах достижения этих двух порядков. Если порядок, на который опирается магия, является лишь продолжением, по ложной аналогии, того порядка, в котором идеи предстают перед нашим сознанием, то порядок, установленный наукой, вытекает из терпеливого и точного наблюдения за самими явлениями. Обилие, прочность и великолепие результатов, уже достигнутых наукой, вполне способны внушить нам оптимистичную уверенность в правильности ее метода. Наконец-то, после бесчисленных веков блужданий в потемках человек нашел выход из лабиринта, нашел золотой ключик, открывающий множество дверей в сокровищнице природы. Наверное, не будет лишним сказать, что надежда на нравственный и интеллектуальный, а также материальный прогресс в будущем связана с судьбами науки, и что любое препятствие на пути научных открытий есть несправедливость по отношению к человечеству.
Однако история мысли должна предостеречь нас от вывода о том, что если научная теория мира является лучшей из тех, что были сформулированы до сих пор, то она обязательно является полной и окончательной. Следует помнить, что в основе научных обобщений или, как принято говорить, законов природы лежат лишь гипотезы, придуманные для объяснения той постоянно меняющейся фантасмагории мысли, которую мы называем благозвучными именами «мир» и «вселенная». В конечном счете и магия, и религия, и наука не что иное, как различные способы мышления; и как наука вытеснила своих предшественников, так и она сама может быть вытеснена какой-нибудь более совершенной идейной моделью, возможно, каким-то совершенно иным способом рассмотреть и истолковать явления – движения теней на стене пещеры – таким способом, о котором мы, нынешнее поколение, не можем составить никакого представления. Прогресс знаний – это бесконечное движение к цели, которая вечно удаляется. Не стоит сетовать на то, что этот путь бесконечен:
Это стремление принесет нам великие плоды, хотя нам самим, возможно, и не суждено вкусить их. Для какого-нибудь путешественника будущего – великого Улисса из царства мысли – взойдут более яркие звезды, чем для нас. Мечты о магии могут однажды стать реальностью науки. Но на дальних подступах к этой прекрасной перспективе лежит мрачная тень. Ибо каким бы огромным ни был рост знаний и могущества, который может ожидать человека в будущем, он вряд ли может надеяться остановить натиск тех великих сил, которые, кажется, безмолвно, но неумолимо стремятся уничтожить всю эту звездную Вселенную, в которой наша Земля не более чем соринка. В грядущих веках человек, возможно, будет способен предсказывать погоду, а может быть, и управлять порывами ветра и движением облаков, но вряд ли его слабые руки смогут ускорить движение по орбите нашей неповоротливой планеты или вновь разжечь угасающий огонь солнца. И все же философ, содрогающийся при мысли о столь отдаленных катастрофах, может утешить себя тем, что эти мрачные предчувствия, как и сами Земля и Солнце, – лишь фрагменты того бесплотного мира, который мысль вызвала из пустоты, и что фантомы, которые сегодня сотворяет умелая чаровница, завтра она может развеять. Они то же, как и многое другое, что для обычного глаза кажется незыблемым, могут растаять в воздухе или в безвоздушном небытии.
Не заглядывая так далеко в будущее, мы можем уподобить ход мысли паутине, сотканной из трех различных нитей: черной нити магии, красной нити религии и белой нити науки, если под наукой мы будем понимать те простые истины, полученные из наблюдений за природой, которыми люди во все века владели. Если бы мы окинули взглядом паутину мысли с самого начала, то, вероятно, увидели бы, что вначале она была черно-белой, рябой, состоящей из истинных и ложных представлений, еще не тронутых красной нитью религии. Но проведите взглядом дальше, и вы заметите, что, хотя черно-белое полотно все еще остается основным, в средней его части, где религия наиболее глубоко вошла в его структуру, остается темно-малиновое пятно, которое незаметно переходит в более светлый оттенок по мере того, как белая нить науки все больше и больше вплетается в ткань. С таким полотном, испещренным нитями разных оттенков, но постепенно меняющим цвет по мере разворачивания, можно сравнить состояние современной мысли со всеми ее разнонаправленными целями и противоречивыми тяготениями. Продолжится ли в ближайшем будущем то великое движение, которое на протяжении веков медленно меняло цвет мысли? Или наступит реакция, способная остановить прогресс и даже свести на нет многое из того, что было сделано? Развивая эту метафору, скажем, какого цвета будет паутина, которую судьбы сейчас ткут на гудящем станке времени: белая или красная? Трудно сказать. Слабый, тусклый свет освещает нижнюю часть полотна. Облака и густая тьма скрывают то, что дальше.