Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 49)

По крайней мере, это замечательное совпадение, если не сказать больше, что христианские и языческие праздники смерти и воскресения должны были отмечаться в одно и то же время и в одних и тех же местах. Ведь местами, где праздновали Воскресение Христово в день весеннего равноденствия, были Фригия, Галлия и, по-видимому, Рим, то есть те самые регионы, где поклонение Аттису либо зародилось, либо пустило глубокие корни. Трудно считать такое совпадение случайным. Если весеннее равноденствие – время, когда в умеренных широтах вся природа свидетельствует о новом всплеске жизненной энергии, – издревле рассматривалось как время, когда мир ежегодно создавался заново в результате воскресения бога, то не может быть ничего более естественного, чем поместить воскресение нового верховного божества в ту же точку года. Заметим лишь, что если смерть Христа датируется 25 марта, то его воскресение, согласно христианской традиции, должно было произойти 27 марта, то есть всего на два дня позже весеннего равноденствия по юлианскому календарю и воскресения Аттиса. Аналогичное смещение на два дня при согласовании христианских и языческих праздников происходит в праздниках Георгия Победоносца и Успения Богородицы. Однако другая христианская традиция, которой следовал Лактанций и, возможно, практика галльской церкви, относила смерть Христа к 23, а его воскресение к 25 марта. Если это так, то его воскресение точно совпадает с воскресением Аттиса.

На самом деле, из свидетельства анонимного христианина, писавшего в IV веке н. э., следует, что и христиане, и язычники были поражены удивительным совпадением между смертью и воскресением их божеств. И это совпадение стало предметом ожесточенных споров между приверженцами враждующих религий: язычники утверждали, что Воскресение Христа было подделкой воскресения Аттиса, а христиане с такой же горячностью утверждали, что воскресение Аттиса было дьявольской подделкой Воскресения Христа. В этих непристойных препирательствах язычники, как может показаться поверхностному наблюдателю, опирались на то, что их бог старше и, следовательно, является оригиналом, а не подделкой, поскольку, как правило, оригинал старше своей копии. Этот слабый аргумент христиане легко опровергли. Они, правда, признали, что по времени Христос был младшим божеством, но с триумфом продемонстрировали его реальное старшинство, ссылаясь на хитрость сатаны, который в столь важном случае превзошел самого себя, перевернув привычный порядок природы.

В целом совпадения христианских и языческих праздников слишком явны и многочисленны, чтобы быть случайными. Они свидетельствуют об обещании, которое Церковь в час своего триумфа была вынуждена дать побежденным, но все еще опасным соперникам. Несгибаемая ригористичность ранних миссионеров с их пламенными обличениями язычества сменилась более мягкой политикой, относительной терпимостью, всеобъемлющим милосердием проницательных церковников, ясно понимавших, что если христианство хочет завоевать мир, то сделать это можно, лишь смягчив слишком жесткие принципы своего Основателя, немного расширив узкие врата, ведущие к спасению. В этом отношении можно провести поучительную параллель между историей христианства и историей буддизма. Обе системы в своей основе были этическими реформами, порожденными высокими стремлениями и сердечным состраданием их благородных основателей, двух воплощений духов, которые в редкие промежутки времени появляются на земле как существа, пришедшие из лучшего мира, чтобы поддержать и направить слабых и склонных к ошибкам людей. Оба проповедовали нравственную добродетель как средство достижения того, что считали высшей целью жизни, – вечного спасения души, хотя по любопытной антитезе один искал это спасение в блаженной вечности, другой – в окончательном избавлении от страданий, в уничтожении. Но насаждаемые ими строгие идеалы святости слишком глубоко противоречили не только слабостям, но и природным инстинктам человечества, их могли осуществить на практике разве что немногочисленные адепты, последовательно отказывавшиеся от семейных и государственных уз ради собственного спасения в тихом уединении монастыря. Чтобы такие верования были номинально приняты целыми народами или даже всем миром, их необходимо было сначала модифицировать или трансформировать, чтобы они не столь остро противоречили предрассудкам, страстям, суевериям простых людей. В последующие эпохи этот процесс аккомодации осуществлялся последователями, которые, будучи уже не столь аскетично-бесплотными, как их наставники, по этой причине были лучше приспособлены для посредничества между ними и обыкновенной паствой. Таким образом, с течением времени обе религии пропорционально росту их популярности, вбирали в себя все больше и больше тех низменных элементов, для искоренения которых они были созданы. Такой духовный упадок неизбежен. Мир не может жить на уровне великих людей. Однако было бы несправедливо по отношению ко всему нашему роду приписывать постепенное отклонение буддизма и христианства от их первоначальных образцов исключительно их интеллектуальной и нравственной слабости. Ведь нельзя забывать, что, прославляя бедность и безбрачие, обе эти религии нанесли прямой удар по корням не только гражданского общества, но и всего человеческого бытия. Удар был смягчен мудростью (или глупостью) подавляющего большинства человечества, отказавшегося приобрести возможность спасения души ценой пресечения рода.

CXXXIX. Пьета Микеланджело

Размышляя о том, как часто церкви удавалось в полной мере насадить семена новой веры на старую почву язычества, мы можем предположить, что пасхальное празднование Воскресения Христова было привито к аналогичному празднованию Адониса, которое, по-видимому, отмечалось в Сирии в то же время. Созданный греческими художниками образ скорбящей богини с умирающим возлюбленным на руках, возможно, послужил образцом для Пьеты христианства – Богородицы с мертвым телом Ее Божественного Сына на коленях, наиболее известным образцом которой является скульптура Микеланджело в соборе Святого Петра. Это благородное изваяние, в котором живая скорбь матери так удивительно контрастирует со смертной тоской сына, является одной из лучших композиций в мраморе. Древнегреческое искусство оставило нам в наследство совсем немного столь прекрасных произведений, а по силе чувства и вовсе не сравнится.

CXL. Историческое изучение религии[110]

То, что историческое изучение религиозных верований, вне зависимости от вопроса об их истинности или ложности, интересно и поучительно, вряд ли сможет отрицать разумный и вдумчивый исследователь. Независимо от того, были ли они обоснованы или нет, эти верования оказали глубокое влияние на ход истории человечества; они послужили одними из самых мощных, стойких и далеко идущих мотивов действий; они преобразовали народы и изменили облик земного шара. Ни один человек, желающий охватить общую историю человечества, не может позволить себе пренебречь летописью религии. Если он пойдет на это, то неизбежно впадет в серьезнейшие заблуждения даже при изучении тех областей человеческой деятельности, которые на первый взгляд кажутся совершенно далекими от религиозных соображений.

Поэтому изучение развития теологических и вообще религиозных идей сквозь призму всего многообразия влияний, которые они оказывали на судьбы рода человеческого, до их истоков, всегда должно быть предметом первостепенной важности для историка, какой бы точки зрения он ни придерживался относительно их умозрительной истинности или этической ценности. Очевидно, что мы не можем оценить их этическую ценность до тех пор, пока не узнаем, каким образом они определяли поведение человека во благо или во зло: другими словами, мы не можем судить о нравственности религиозных верований, пока не изучим их историю. Факты должны быть известны, прежде чем выносить о них суждение: работа историка должна предшествовать работе моралиста. Даже вопрос о достоверности или истинности религиозных вероучений, пожалуй, не может быть полностью отделен от вопроса об их происхождении. Если, например, мы узнаем, что доктрины, которые мы приняли на веру из области традиции и предания, имеют близкие аналоги в варварских суевериях невежественных дикарей, мы не можем не подозревать, что наши собственные заветные доктрины могли возникнуть в аналогичных суевериях наших грубых предков; и это подозрение неизбежно подрывает доверие, с которым мы до сих пор относились к основам нашей веры. Сомнение, которое возникает в отношении нашего старого вероучения, возможно, нелогично, поскольку даже если мы обнаружим, что вероучение действительно возникло на основе суеверия (другими словами, что основания, на которых оно было впервые принято, были ложными и абсурдными), это открытие не опровергнет само верование, поскольку вполне возможно, что верование это может быть истинным, хотя основания, приводимые в его пользу, ложны и нелепы. Действительно, мы можем с большой долей вероятности утверждать, что множество человеческих убеждений, истинных самих по себе, принимались и защищались миллионами людей на основаниях, которые не выдерживают никакой научной критики. Например, если примитивные фантазии и жестокие обычаи дикарей, касающиеся жизни после смерти, заставят поверить в бессмертие, то мы, приверженцы этой веры, можем утешить себя тем, что вера не обязательно ложна, несмотря на то что некоторые из доводов, приводимых в ее пользу, несостоятельны, и поддерживалась она иногда отвратительными уловками самого пошлого самозванства, а практика, к которой она приводила, часто была в высшей степени не только нелепой, но и пагубной.