Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 52)

CXLV. Страх смерти

В силу целого ряда причин современные народы Западной Европы придают человеческой жизни – своей и других людей – более высокую ценность, чем это принято у многих других народов. Результатом этого является страх смерти, который, конечно же, не разделяется в той же степени некоторыми народами, которые мы в своем самодовольстве привыкли считать ниже себя. К числу причин, объясняющих эту трусость перед лицом смерти, можно отнести распространение роскоши и мрачных идей богословия, которое, провозглашая вечное проклятие и муки, уготованные подавляющему большинству человечества, неизмеримо усилило страх и ужас перед смертью. Рост более гуманных настроений, который нередко приводит к соответствующему смягчению характера даже самих богов, заставил многих протестантских богословов в последние годы смягчить суровость божественного правосудия более милосердной позицией, отодвинув адское пламя на второй план или даже вовсе погасив его. Однако в более консервативном богословии католической церкви эти беспощадные языки пламени пылают так же яростно, как и прежде.

CXLVI. Презрение к смерти

Мы совершим грубую ошибку, если будем судить о жизнелюбии всех людей по себе и считать, что другим жизнь так же дорога, как нам. Мы никогда не поймем закономерностей человеческой истории, если будем продолжать измерять человечество во все века и во всех странах по возможно, правильным, но, безусловно, узким меркам современного английского среднего класса с его любовью к материальному комфорту и страстной, всепоглощающей, почти кровожадной привязанностью к жизни. Этот класс, ничтожной частью которого, говоря словами Мэтью Арнольда, является автор этих строк, несомненно, обладает многими достойными внимания качествами, но вряд ли к ним можно отнести редкий и тонкий дар исторического воображения, способность проникнуть в мысли и чувства людей других эпох и других стран, понять, что они могут регулировать свою жизнь по принципам, отличным от наших, и посвящать ее целям, которые нам могут показаться возмутительно неразумными.

CXLVII. Грехопадение человека[115]

Проводя аналогию с луной или животными, сбрасывающими шкуры, древнейший мыслитель делал вывод, что вначале вечная молодость была либо дарована людям благосклонным высшим существом, либо действительно была их природным свойством, и что, если бы не преступление, случайность или ошибка, они бы довольствовались этим благом вечно. Люди, связывающие свою веру в бессмертие со сбрасываемыми покровами змей, ящериц, жуков и т. п., естественно, смотрят на этих животных как на ненавистных соперников, лишивших нас наследства, которое боги или природа предназначили нам; поэтому они рассказывают истории, объясняющие, как так получилось, что столь низкие существа сумели отнять у нас это бесценное владение. Подобные истории широко распространены по всему миру, и нет ничего удивительного в том, что они встречаются, например, у семитов. История грехопадения человека, изложенная в третьей главе Бытия, является, по-видимому, сокращенным вариантом этого мифа. Он не так уж далек от аналогичных легенд, которые до сих пор бытуют у разнообразных племен во многих частях света. Главным и почти единственным упущением является умолчание рассказчика о вкушении змием плодов с древа жизни и последующем обретении этой рептилией бессмертия. Объяснить этот пробел нелегко. Рационализм, свойственный древнееврейскому повествованию о сотворении мира и лишивший его многих гротескных черт, украшающих или уродующих соответствующую вавилонскую мифологическую традицию, не мог не найти камня преткновения в виде предполагаемого бессмертия змей. Повествователь этой истории в ее окончательном виде просто убрал этот камень преткновения с пути верующих, вычеркнув данный сюжет. Однако зияющий пробел, оставленный им, не ускользнул от комментаторов, которые тщетно ищут ту роль, которую должно было сыграть в повествовании древо жизни. Если наша интерпретация сюжета верна, то сравнительному методу остается лишь спустя тысячи лет заполнить пустоту на древнем полотне и восстановить во всей их первобытной грубости яркие варварские краски, которые искусная рука древнееврейского повествователя смягчила или вовсе стерла.

CXLVIII. Смерть, признанная лишней[116]

Таковы ранние версии происхождения смерти. Все они подразумевают веру в то, что смерть не является необходимой частью природного порядка, а происходит от ошибки или проступка, и что все мы должны были бы жить счастливо и бесконечно, если бы не эта пагубная ошибка или преступление. В сказках отражен образ мыслей многих дикарей, которые и по сей день считают, что все люди от природы бессмертны, а смерть не что иное, как результат колдовства. Независимо от того, как дикарь относится к смерти в настоящее время или как он представляет себе ее происхождение в далеком прошлом, мы должны сделать вывод, что первобытный человек не может примириться с представлением о смерти как о естественном и необходимом событии, он продолжает считать ее случайным и излишним нарушением правильного порядка природы. Возможно, в этих рассуждениях он в какой-то мере предвосхитил некоторые взгляды современной биологии. Так, немецкий зоолог и эволюционист Август Вейсманн утверждает, что смерть не является естественной необходимостью, что многие из низших видов живых животных действительно живут вечно, а у высших животных обычай умирать был заведен в ходе эволюции с целью сокращения популяции и предотвращения вырождения вида, которое в противном случае произошло бы в результате постепенной и неизбежной деградации бессмертных особей, которые, хотя и не умирают сами, но могут получить значительные телесные повреждения в хаосе вечного существования на земле. Аналогичное предположение о том, что смерть – это не природная необходимость, а новшество, введенное для блага породы, высказал и выдающийся английский биолог Альфред Рассел Уоллес. Получается, что два самых выдающихся биолога современности согласны с дикарями в том, что смерть отнюдь не является естественной для всех живых существ. Они расходятся лишь в том, что если дикари смотрят на смерть как на результат прискорбной случайности, то наши ученые считают ее благотворной реформой, заложенной природой как средство приведения численности живых существ в соответствие с количеством пищи и потому способствующей усовершенствованию, а значит – и счастью всего вида.

CXLIX. Примитивное представление о душе

Как дикарь обычно объясняет процессы неживой природы, предполагая, что они производятся живыми существами, так он объясняет и явления самой жизни. Если животное живет и двигается, то, по его мнению, только потому, что внутри него есть маленькое животное, которое им движет; если человек живет и двигается, то только потому, что внутри него есть маленький человек или животное. Животное внутри животного, человек внутри человека – это и есть душа. И как активность животного или человека объясняется наличием души, так и покой сна или смерти объясняется ее отсутствием: сон или транс – это временное отсутствие души, а смерть – постоянное. Следовательно, способ защиты от смерти заключается либо в том, чтобы не дать душе покинуть тело, либо, если она все-таки покинула его, обеспечить ее возвращение. Меры предосторожности, принимаемые дикарями для обеспечения либо первой, либо второй цели, принимают форму определенных запретов или табу, которые представляют собой ни что иное, как правила, призванные обеспечить либо постоянное присутствие, либо возвращение души. Короче говоря, они являются хранителями или защитниками жизни.

CL. Душа, представляемая как тень

Часто дикарь считает свою тень или отражение своей душой, или, во всяком случае, жизненно важной частью себя, и в этом качестве она неизбежно является для него источником опасности. Ведь если ее растоптать, ударить или проткнуть, он почувствует травму, как если бы она была нанесена ему самому; а если она будет полностью отделена от него (в его представлении), он умрет.

Если тень считается столь тесно связанной с жизнью человека, что ее потеря влечет за собой упадок сил или смерть, то естественно ожидать, что ее уменьшение будет восприниматься с тревогой и опасением, как означающее соответствующее снижение жизненных сил ее обладателя. Изящный греческий писатель сравнил человека, живущего только ради славы, с тем, кто всем сердцем устремляется к своей тени, надувается и хвастается, когда она удлиняется; печалится и унывает, когда она укорачивается; растрачивается и тоскует, когда она сходит на нет. Дух такого человека, продолжает он, должен быть непостоянным, поскольку с каждым часом дня он то нарастает, то готов исчезнуть. Утром, когда в лучах солнца, только что поднявшегося над восточным горизонтом, человек отбрасывает тени огромной длины, сравнимые с тенями, отбрасываемыми кипарисами и башнями городских стен, как он веселится и ликует, воображая, что по росту сравнялся с гигантами древности; с каким важным видом он тогда вышагивает и красуется на улицах, на рынке и повсюду, где собираются люди, чтобы его видели и им восхищались. Но день продолжается, настроение его меняется, и он с опечаленным видом возвращается домой. В полдень, когда его некогда бесконечная тень уменьшается до пятнышка у самых ног, он замыкается в себе и не выходит на улицу, стыдясь смотреть в глаза своим согражданам. После полудня он оживляется, и по мере того как день угасает, его радость и гордость вновь прирастают вместе с длиной вечерних теней. Писатель, задумавший таким образом разоблачить тщету славы как предмета человеческих амбиций, уподобив ее вечно меняющейся тени, не подозревал, что в реальной жизни есть люди, которые дорожат своими тенями почти так же, как и тот простофиля, которого он выдумал с назидательной целью. Как трудно бывает расправленным крыльям воображения превзойти человеческую глупость!