Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 15)
С другой стороны, не исключено, что люди с тотемами животных иногда случайно находили и более действенные пути умножения популяции. Они могли научиться отлавливать животных, приручать их и разводить в неволе. Так тотемизм способствовал одомашниванию скота.
XLVI. Роль женщины в происхождении сельского хозяйства
В обычаях, соблюдаемых дикарями, совершенно несведущими в сельском хозяйстве, прослеживаются пути, по которым человечество продвинулось от употребления диких плодов к систематическому выращиванию растений. Рытье земли в поисках кореньев – занятие в основном женское – во многих случаях имело результатом обогащение и удобрение почвы, вследствие чего улучшался и урожай трав и кореньев. Рост урожая, в свою очередь, позволял большему количеству людей в течение более долгого времени оставаться на этом месте, так как отпадала срочная необходимость в поиске новых припасов и перемене места из-за скудости добываемой пищи. Более того, просеивание семян женщинами на земле, которую они уже вскопали своими простейшими орудиями, приводило к такому же результату. Первобытные люди вроде калифорнийских индейцев и аборигенов Австралии употребляют семена исключительно и непосредственно в пищу, им никогда не приходило в голову временно ограничить себя, чтобы потом получить больше. Однако почти наверняка в процессе просеивания семян при подготовке к употреблению их в пищу многие зерна могли уцелеть, переместиться по ветру на взрыхленную почву, прорасти и принести плоды. Туземцы рыхлили землю, просеивали семена, но ни одна из этих операций не имела целью что-либо, кроме употребления этих семян сразу же в пищу. Первобытные люди, а именно скорее всего женщины, сами о том не подозревая, готовили для всего сообщества более изобильные урожаи будущего, а вместе с ними и возможность более успешно размножаться, а также отойти от прежнего кочевого и расточительного образа жизни в пользу более оседлого и рационального существования. Удивительно, но иногда человек, направляя свои стрелы в близкую, но незначительную цель, попадает в цель более крупную и отдаленную.
XLVII. Тотемизм и искусство[55]
Мы видим, что тотемизм не привел к ощутимому росту благосостояния и материальных ресурсов. Но несомненно имел место прогресс в другом направлении, а именно в пробуждении творческого инстинкта, в улучшении ловкости рук, необходимой для воплощения художественных идеалов… Именно к тотемизму, хотя и опосредованно, тянутся нити происхождения живописи и скульптуры. Грубые рисунки на земле, на которых туземцы Центральной Австралии изображают несколькими простыми красками свои тотемы и виды родной земли, представляют собой зародыш долгого развития, которое в иных обстоятельствах вылилось во фрески Микеланджело, шедевры Рафаэля, сияющие полотна Тициана и неземное великолепие Тёрнера. У первобытных людей тотемизм положил начало пластике, а также изобразительному искусству, ибо в магических обрядах, которые они совершают для контроля над своими тотемами или для их приумножения, они иногда создают большие изображения тотемных животных, сооружают из веточек своего рода чучела определенных личинок, формируют из сырого песка длинные извилистые холмики наподобие извивающегося ужа. Теперь следует отметить, что стимул, побуждающий австралийских аборигенов изображать свои тотемы в живописных или пластических жанрах, не является сугубо эстетическим; это не наслаждение искусством ради искусства. Их цель сугубо практична. Это делается либо чтобы магически размножить существ и их можно было потом съесть, либо чтобы магически подавить их, нейтрализовать вредное воздействие. Короче говоря, во всех подобных случаях искусство всего лишь на службе у магии: оно используется тотемными магами как средство обеспечения запасов пищи или достижения какой-либо другой желаемой цели. Таким образом, в Австралии, как и во многих других частях света, магию с некоторым основанием можно назвать кормилицей искусства.
XLVIII. Тотемизм и укрепление социальных связей[56]
Тотемизм, по-видимому, едва ли способствовал развитию высших форм религии, однако он несомненно сказался в укреплении социальных связей и тем самым послужил делу цивилизации, ведь ее становление напрямую зависит от тесного сотрудничества людей в сообществе, от их взаимного доверия и доброй воли, а также от их готовности подчинить личные интересы интересам группы. Общество, объединенное на этих началах, устойчиво и жизнеспособно. Общество, преследуемое распрями и разногласиями, слабо и, скорее всего, погибнет либо от внутренних потрясений, либо под воздействием других обществ, которые сами по себе могут быть индивидуально слабее, но коллективно оказываются сильнее, потому что действуют как единое целое. Тенденция тотемизма объединять людей в социальные группы снова и снова отмечается авторами, которые описывали его на основе личных наблюдений. Они сообщают, что люди, имеющие один и тот же тотем, относятся друг к другу как к родственникам и готовы сплотиться и поддержать друг друга перед лицом трудностей и опасности. В самом деле, тотемная связь оказывается крепче, нежели узы крови. Чувство общих обязательств и общей ответственности пронизывает тотемный род. Каждый представитель рода отвечает даже ценой своей жизни за поступки каждого другого представителя; зло, причиненное его товарищам, он расценивает как причиненное себе. Ни в чем эта родовая солидарность не проявляется так ярко, как в обычае кровной мести. Общее правило состоит в том, что за убийство, совершенное представителем рода, ответственность несет весь род, и если самому убийце по какой-либо причине отомстить невозможно, род жертвы может и должен обрушить свою месть на любого представителя рода убийцы, даже если это лицо и вовсе не имеет отношения к первоначальному убийству. Цивилизованным людям, конечно же, кажется несправедливым, что невинным таким образом приходится страдать вместо виновных, и, без сомнения, если мы рассматриваем этот вопрос с чисто абстрактной точки зрения, мы согласны, что причинение страданий одним вместо других – аморально и неоправданно. Никого, говорим мы, и говорим справедливо, нельзя наказывать за что-либо, кроме его собственных поступков. Тем не менее, если мы будем рассматривать факты жизни такими, какие они есть, а не такими, какими они должны быть, мы едва ли сможем удержаться от вывода о том, что принцип коллективной ответственности с его необходимым следствием – страданиями за других – был чрезвычайно полезен, а возможно, даже абсолютно необходим для сохранности и благополучия общества. Ничто другое, вероятно, не могло бы помочь первобытным людям объединяться в группы довольно большие, чтобы преодолевать противодействие враждебных сообществ. В борьбе за существование племя, которое стремилось бы к беспристрастному правосудию по принципу индивидуальной ответственности, с большей вероятностью потерпело бы поражение перед племенем, которое действует как один человек по принципу коллективной ответственности. Пока поборники абстрактной справедливости устанавливали бы факты, искали конкретного обвиняемого, дабы наказать его по заслугам, они подвергались бы серьезному риску быть истребленными своими более яростными и менее разборчивыми соседями.
Как бы ни был принцип коллективной ответственности достоин осуждения в теории, едва ли можно сомневаться, что на практике он более чем выгоден. Если это и несправедливо по отношению к отдельным людям, то это оказало большую услугу обществу в целом. Многие извлекли выгоду из страданий немногих. Люди гораздо охотнее искореняют проступки других, если думают, что и сами могут быть за это наказаны. В отличие от случаев, когда наказание падет только на самого преступника. Таким образом, зарождается обыкновение относиться ко всем проступкам с суровым неодобрением как к ущербу, наносимому всему обществу. Обыкновение это может перерасти в инстинктивное осуждение неправильных поступков и отвращение к ним. Иными словами, принцип коллективной ответственности не только сдерживает преступность, но и стремится перевоспитать преступника, пестуя бескорыстную любовь к добродетели и, таким образом, позволяя обществу со временем принять стандарты правосудия, которые более приближены к идеальным.
Следовательно, в той мере, в какой тотемизм укреплял узы, объединяющие людей в обществе, он прямо способствовал росту более высокой и чистой морали и тем самым сослужил великую службу человечеству. Его умозрительные нелепости могут быть прощены во имя его практической пользы, и, подводя итог, мы лишь повторим вынесенный давным-давно оправдательный приговор:
XLIX. Вопрос экзогамии[58]
Гипотеза о том, что тотемизм по своему происхождению является первобытной теорией зачатия, по-видимому, дает простое и адекватное объяснение наблюдаемым фактам. Но есть одна особенность тотемизма в том виде, в каком он обычно встречается нам, которую эта гипотеза не объясняет, а именно экзогамия тотемных групп, то есть правило, согласно которому мужчина не может жениться или вступать в связь с женщиной того же тотема, что и он сам. Это правило, действительно, совершенно необъяснимо с точки зрения того, что мужчины и женщины считают себя идентичными с их тотемными животными. Поскольку эти животные спариваются с себе подобными, почему бы мужчинам и женщинам одного и того же тотема не делать то же самое? Ведь они считают, что являются лишь слегка замаскированными под людей особями своего тотемного животного. Дело том, что экзогамия не присуща истинному тотемизму. Она появилась в результате гораздо более позднего социального сдвига. Во многих сообществах этот сдвиг случайно изменил саму тотемную систему, в то время как в других сообществах система тотемов осталась незатронутой. В традициях коренных австралийцев экзогамия выглядит как новшество, привнесенное в сообщество, уже структурированное по признакам тотемных групп. Свойства этих традиций в достаточной степени подтверждаются исследованием социальной организации австралийских племен. Как справедливо утверждают господа Ховитт, Спенсер и Гиллен, первичной экзогамной единицей была не тотемная группа, а родовая группа всего племени. Каждое племя, по сути, делилось на две половины. Все дети одной матери относились к одной половине, и мужчины каждой половины были обязаны брать жен из другой половины. В более позднее время каждая из этих половин была у некоторых племен снова разделена на две, и мужчины и женщины в каждой из образованных таким образом четвертей были вынуждены выбирать своих жен или мужей из какой-либо четверти из оставшихся трех (причем лишь из одной). А дети должны были относиться к одной из оставшихся четвертей, то есть не к четверти отца и не к четверти матери. Целью разделения племени на две экзогамные половины, когда все дети одной матери находятся в одной группе, очевидно, является предотвращение браков братьев с сестрами. Цель деления на экзогамные четверти в сочетании с правилами, согласно которым каждый человек может вступать в брак только с одной четвертью и что дети должны принадлежать к той четверти, где не находятся их родители, является предотвращение брака родителей с детьми. Эти последовательные деления племени на две, четыре или даже восемь экзогамных частей со все более сложными родственными подразделениями имеют все признаки того, что они были изобретены целенаправленно как средство предотвращения браков братьев с сестрами, а позже родителей с детьми.