Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 10)

Пожалуй, ни в одной отрасли знания эта склонность к привлекательной, но ошибочной простоте не принесла большего вреда, чем при изучении ранней истории человечества; в частности, чрезмерное увлечение ею во многом дискредитировало изучение первобытной мифологии и религии. Ученые, изучающие эти предметы, были готовы принять любую теорию, адекватно объясняющую некоторые факты, и пытаться объяснить с ее помощью все остальные; а когда такая теория переставала вмещать в себя объяснения всех фактов, как и следовало ожидать, ученые отказывались от нее с отвращением, вместо того чтобы ограничить ее, как это следовало сделать с самого начала, определенным классом фактов, к которым она действительно применима. Так было с теорией солярного мифа, которая, будучи необоснованно раздутой ее последователями, долгое время столь же необоснованно отвергалась ее противниками. Если взять лишь несколько ярких примеров, в более поздние времена подобное происходит с теориями тотемизма, магии, табу – они также пострадали от чрезмерного рвения их сторонников. Эта неустойчивость суждений, склонность антропологического сообщества переходить из одной крайности в другую с каждым новым открытием, возможно, является основной причиной того, что к этой науке до сих пор с опаской относятся люди рассудительные и осторожные, которые, естественно, с подозрением смотрят на кумиров, которым иные в один день поклоняются, а на следующий день сносят и попирают ногами. Для этих сдержанных и рассудительных умов Макс Мюллер и Даун из XIX века пылятся на одной полке с Джейкобом Брайантом и Ноевым ковчегом XVIII века, и они с саркастической улыбкой ожидают того мгновения, когда модные антропологи современности будут в свою очередь отправлены в тот же лимб преданных забвению несуразностей. Сам антрополог не может предвидеть, какой вердикт вынесут следующие поколения его трудам; но он скромно надеется, что факты, которые он терпеливо накапливал, окажутся достаточно многочисленными и основательными, чтобы обосновать некоторые из его выводов. В таком случае факты, на которые он опирается, никогда уже не будут легкомысленно отброшены как фантазии иного ученого. В то же время, если он проявит толику мудрости, он не преминет признать, что наши гипотезы в лучшем случае являются лишь частичными, а отнюдь не универсальными решениями многообразных задач, стоящих перед нами, и что в науке, как и в повседневной жизни, втуне искать один ключ, открывающий все замки.

XXXII. О задачах антропологии[38]

Таковы в самых общих чертах некоторые из трудностей, над которыми призвана работать социальная антропология и которые она должна попытаться решить. До сих пор многие из них были излюбленными темами софистов и риторов, демагогов и мечтателей, которые своими представлениями о золотом веке всеобщего равенства и всеобщего богатства в будущем, основанными на беспочвенных фантазиях о таком же золотом веке в прошлом, слишком часто заманивали массы на край пропасти и за этот край их толкали. В дальнейшем антропология должна будет рассматривать те же темы в ином духе и иными методами. Руководствуясь определенными принципами, она не будет затушевывать настоящие проблемы риторикой и пустыми речами, дешевыми призывами к народным чувствам и предрассудкам, игрой на страстях и корысти толпы. Антропология будет стремиться решать их путем терпеливого накопления и точного изучения фактов, только так и никак иначе, ибо только так она сможет прийти к истине.

XXXIII. Прогресс человечества[39]

Давайте же задумаемся о всех тех многочисленных профессорах, что со Средних веков одним лишь голосом в Сорбонне завораживают целые аудитории!

Какое огромное количество предметов они преподают! Сколько наставлений они вбили в голову своим студентам! Какие невероятные речи, какие увлеченные декламации произносятся о диссертациях, которые выступающим казались искренними из самых точных и правильных речей, но которые для нас, других представителей этого поколения, казались примитивными, лживыми и даже абсурдными! А теперь пришли мы и заняли их места всего на несколько часов, и мы довольствуемся тем, что открыли истину, которая ускользала от предшественников, и мы проповедуем эти так называемые истины с тем же рвением и тем же пылом! А жаль! Господа, нам нельзя заблуждаться! То, что нам, представителям нынешнего поколения, кажется истиной, на самом деле таковой не является, – так же заблуждались и наши предшественники. По своей роковой необходимости человек всегда пытается найти истину, но никогда ее не достигает. И в этой погоне все, что он нагоняет, все, что он хватает, – всего лишь тень, призрак, силуэт. Настоящая истина скрылась, и нам до нее никогда не добраться. Эта погоня бесконечна: чем ближе мы к цели, тем дальше она от нас, словно радуга, которая всегда ускользает, насмехаясь над нашими жалкими попытками поймать ее. Наслаждаясь этой тщетной и постоянной погоней, мы, преисполненные мудростью, хотим произнести: vanitas vanitatum, omnia vanitas!

Однако я считаю, исходя из этого грустного заключения, что не всегда мудрость направляет нас в нужную сторону. Мне кажется, если мы никогда не достигнем истины, то подбираться к ней будут следующие поколения. То есть мы не ходим по одному и тому же кругу: история человечества – не печальный круговорот чередующихся иллюзий и разочарований, это вечное колебание между верой и сомнением, между надеждой и отчаянием. Нет, все-таки есть прогресс, медленный, но ощутимый, который ведет нас от неизвестного начала к столь же неизвестной цели. Человечество, если можно так выразиться, стоит на ступенях огромной лестницы, что берет свое начало в темной бездне и ведет к высотам, освещаемым лучезарным и безоблачным днем. Нам, хрупким эфемерным созданиям, не дано ни исследовать эту жуткую бездну, ни взглянуть на головокружительную вершину. Мы можем лишь увидеть мельком ступени этой лестницы у нас под ногами и понять, что человечество движется вверх, а не вниз.

В этом и заключается идея человеческого прогресса, о котором я думал и который сподвиг меня на исследование.

Часть II

Человек в обществе

XXXIV. Открытие тотемизма и экзогамии[40]

Более других заслуживает звания первооткрывателя тотемизма и экзогамии шотландец Джон Фергюсон Мак-Леннан. Главное не в том, первым ли он обратил внимание на само существование этих явлений у различных рас, а также не в том, в какой мере он обогатил знания человечества о них. Но его визионерский гений позволил нащупать и предугадать то долгосрочное влияние, которое эти явления, каждое по-своему, оказали на историю общества. Его несомненный вклад в науку заключается в постановке правильных вопросов. Опять же, важно не то, какие он предлагал ответы. Он действительно пытался с той или иной долей обоснованности объяснить происхождение экзогамии. Объяснение его, однако, по всей видимости, ошибочно. О происхождении тотемизма он даже не строил предположений, а если и размышлял на эту тему, то своих размышлений не публиковал. До самого конца он, по-видимому, считал эту задачу нерешенной, если не неразрешимой.

Открытие Мак-Леннаном экзогамии привлекло внимание и вызвало оживленное обсуждение. Что касается открытия тотемизма, то оно не произвело большого резонанса. В образованной среде, за исключением узкого круга ученых, оно прошло почти незамеченным. Те единичные авторы, которые затрагивали эту тему, внесли лишь незначительный вклад в ее развитие. По большей части они ограничивались пересказом некоторых уже известных фактов или добавлением нескольких новых соображений. Масштабных индуктивных операций на основе систематического сбора и классификации фактов они не проводили. Когда в 1886 году ученик Макленнана и мой уважаемый друг Уильям Робертсон Смит предложил мне написать статью о тотемизме для девятого издания Британской энциклопедии, которая в то время готовилась к печати под его редакцией, мне пришлось проделать почти всю работу по сбору и классификации данных самостоятельно, практически без опоры на труды предшественников.

XXXV. Вероятные истоки тотемизма и экзогамии[41]

С самого начала будем иметь в виду, что и тотемизм, и экзогамия, возможно, возникли у разных народов совершенно по-разному и что внешнее сходство между этими явлениями в разных местах, соответственно, может быть обманчивым. Примеры подобной обманчивости можно легко отыскать и в других областях науки. Насколько схож облик некоторых насекомых с деревьями, чьи ветви расходятся в стороны! Тем не менее объекты, имеющие такое необычайное сходство, – даже не разные виды одного и того же рода. Принадлежат они к совершенно различным природным царствам. Так дело, скорее всего, обстоит и с тотемизмом, и с экзогамией. То, что мы называем тотемизмом или экзогамией у одного народа, может разительно отличаться по своей природе от тотемизма и экзогамии у другого народа. С другой стороны, однако, между различными примерами тотемизма и экзогамии сходство столь явно и примеры его столь многочисленны, что можно, безусловно, начать склоняться к тому, что эти явления возникли, по сути, одинаково, а следовательно, теория, которая удовлетворительно объясняет происхождение этих институций у какой-либо одной расы, вероятно, объяснит их происхождение и в других случаях. Так, бремя доказательства достается скорее тем, кто утверждает, что существует много различных видов тотемизма и экзогамии, нежели тем, кто признает лишь один вид того и иного. Большинство авторов, взявшихся истолковать корни этих явлений, видимо, считали, и на мой взгляд справедливо, что к каждому случаю нужно подходить индивидуально.