Джеймс Фелан – Одиночка (страница 71)

— Я… я и мечтать не мог, что попаду в такое место.

— В какое такое?

— В убежище, где кипит жизнь. Я очень давно — ну, не тысячу лет, конечно — не видел сразу столько народу. И все здесь такие, такие…

— Нормальные?

Я кивнул.

— Прямо как волосы в рекламе.

Я улыбнулся.

— Знаешь, как говорят по телеку: «для нормальных волос»… — стала пояснять Пейдж.

— Да-да, понятно, — сказал я, не дослушав, и шагнул вперёд.

— Может, ты хочешь сидеть за столом один, если ты ещё не оправился от шока…

— Да нет, зачем? — отказался я. К столику мы подошли, набрав полные тарелки всякой еды, и сели рядом с женщиной, уши у которой были закрыты ватными тампонами, а голова перебинтована. Я вспомнил трупы, которые видел на улицах: из глаз и ушей у них шла кровь, будто взрывная волна действовала на них изнутри, а не снаружи. Сколько всего я видел, о чем никогда-никогда не хочу вспоминать.

— Джесс, познакомься: это моя приемная мама Одри, — сказала Пейдж. Одри улыбнулась. Она была красивая, слишком приятная, чтобы быть женой Тома. Пейдж написала что-то в маленьком блокноте на пружинке и протянула его Одри. Та, прочитав, сказала:

— Привет, Джесс.

Одри протянула руку, и я пожал её. Рука была мягкая и теплая. Женщина с сочувствием посмотрела на мою перебинтованную кисть — на повязке уже проступило пятно крови.

— Будешь пить? — спросила пожилая женщина, подошедшая к нашему столику с подносом, на котором стояли пачки с соком.

Я поблагодарил и взял яблочный. Пейдж тоже выбрала себе сок. Уходя, пожилая леди подмигнула мне.

Передо мной на тарелке лежала большая отбивная с жареным луком и томатным соусом, а рядом — огромный ломоть ароматного, ещё теплого хлеба.

— Ты, наверное, почти не ел в эти дни? — спросила Пейдж.

— Ел, но… Ты знаешь, хотел сказать «но это долгая история», а на самом деле, я просто очень устал сегодня и страшно голодный, — произнес я с набитым ртом, стараясь тщательно пережевывать пищу. Я заставлял себя есть медленнее, аккуратнее, чтобы произвести хорошее впечатление, а потом прикусил щеку и пришлось «запивать» боль соком и вымученно улыбаться.

— Где ты жил? — спросила Пейдж, заглянув в блокнот своей мачехи. А мне так хотелось, чтобы этот вопрос исходил от неё самой.

— Почти все время в Рокфеллеровском небоскребе, — ответил я, пережевывая макаронный салат. Боже, каким же он оказался вкусным: песто с базиликом, сыр, оливки, а я ещё посыпал этот кулинарный шедевр хлопьями перца чили.

— Там, где снимают телешоу?

— Думаю, да. Я нашёл телестудию на одном из этажей. Это небоскреб на Рокфеллер-Плаза, большой и надёжный. Я устроился высоко над городом, на шестьдесят пятом этаже в ресторане «Комната радуги». Оттуда открывается прекрасный вид на Нью-Йорк и есть смотровые площадки. То есть, в нынешнем виде нет ничего прекрасного, просто очень хорошо просматривается город.

— И на что он теперь похож?

Я отложил вилку и стал рассказывать, что видел, а Пейдж записывала мои слова в блокнотик. Когда я закончил, Одри улыбнулась, одобрительно кивнула и тихо спросила:

— Сколько… вас… было? — По её голосу было понятно, что она себя не слышит.

— Нисколько. — Я ковырял еду вилкой — аппетит сразу пропал, как только нахлынули воспоминания. — Я был один. Когда началась атака, я ехал в метро…

И я рассказал им свою историю. О том, как классно было лететь на самолете из Мельбурна в Нью-Йорк, как поразил меня шумный, никогда не замирающий мегаполис, об ооновском лагере и новых друзьях, неожиданных, но таких замечательных, я говорить не стал — я начал с момента нападения на город, с того мгновения, когда все люди сравнялись просто потому, что уцелели, выжили. Я рассказал, как выбрался из туннеля и ещё раз подробно описал, что видел со смотровой площадки.

Я объяснил, чем стали для меня Анна, Мини и Дейв. Мы больше всех сдружились в лагере ООН и могли бы стать отличной командой. Хотя мы, наверное, успели немного надоесть друг другу, потому что поездка к Мемориальному комплексу 11 сентября получалась какой-то напряженной. Только наши пикировки не шли ни в какое сравнение с тем, что началось дальше. Вагон накренился, замигал свет. Огненный шар пробил дверь и ворвался внутрь, бросив нас на пол — и мир исчез. Я вернулся в темноту и боль, а мои друзья ушли навечно. Так начались двенадцать дней одиночества, которые я провел как в бреду. Но я вырвался из липкого наваждения — иначе было нельзя. Я не просто сохранил память о друзьях: они остались жить в моём воображении. Они покинули меня именно в тот момент, когда я оказался готов принять их смерть, потому что понял: если хочешь выжить, полагаться нужно только на себя.

Я говорил медленно, чтобы Пейдж успевала записывать для Одри. Мерное тихое поскрипывание ручки по бумаге успокаивало, позволяя мне смотреть на события этих недель со стороны, отстраненно; важной казалась не столько сама информация, сколько участие в том, что стало с человечеством.

— Какой ты молодец! — сказала Пейдж. — Я бы ни за что не выжила на твоем месте. Ни за что на свете.

Я не стал скрывать, что в зоопарке меня ждут Рейчел с Фелисити. Скорее всего, даже когда Боб с Даниэлем решат, что остальным пора узнать о Калебе, они кое-что утаят, поэтому Пейдж и Одри я рассказал о его превращении так, как считал нужным. К концу разговора я съел весь обед и плитку шоколада напополам с Пейдж, Одри выпила две чашки чая, а в блокноте появилось два десятка мелко исписанных страниц. Мне пришло в голову, что вот так вот остаться в живых и не иметь возможности общаться с людьми, не знать, что произошло и кто в этом виноват, очень тяжело. Одри, «ушами» которой стали другие, не позавидуешь.

У приёмной матери Пейдж в глазах стояли слёзы, когда я подошёл к моменту расставания с Мини, Дейвом и Анной — особенно Анной — по пути на Лодочную пристань.

— Иначе… иначе они бы задерживали тебя?

— Да. — Кивнул я и подумал, достаточно ли безумна моя история, чтобы папаша Пейдж нарядил меня в смирительную рубашку. — Они помогли мне не сойти с ума, если можно так сказать. Были моей компанией в небоскребе, отвечали на мои взгляды и болтали со мной. А потом, когда за мной гнались Охотники, я осознал, что справлюсь сам, и не ошибся: если бы я их не отпустил, то не попал бы сюда.

— Ты скучаешь без них?

— Скучаю? Да. Или, скорее, сожалею, что не в моих силах было спасти их.

Одри зарыдала, и Пейдж обняла её за плечи: в ярко-голубых глазах девушки стояли слёзы, тяжелая капля скатилась по щеке, а на длинных черных ресницах блестели другие, готовые сорваться вниз. Я сам заморгал, чтобы прогнать навернувшиеся слёзы, и у меня вырвался смешной звук: то ли всхлип, то ли кашель.

— Грустная история, — прочитала Пейдж слова из блокнота, написанные Одри.

То, что я рассказал, и то, как они слушали меня, сплотило нас, стало нашей тайной, которой отведен самый укромный уголок сердца.

Глава 6

Пейдж и Одри никак не прокомментировали новости о масштабах разрушения, о зараженных, и я понял, что нужно оставить их наедине: пусть вспомнят дорогих людей, которых они потеряли. Поблагодарив за обед, я встал из-за стола и направился на верхний этаж комплекса.

Обитатели Челси Пирс не сидели без дела; было видно, что они обосновались здесь не на один день. Они работали небольшими группами, просто общались, помогали друг другу. У каждого человека был круг обязанностей, которыми он не смел пренебрегать. Люди работали и казались довольными — даже счастливыми. Хотелось ли и мне жить так, как они? Ежедневно работать, чтобы просто выживать? Или такого существования мне уже хватило? Ведь даже до атаки я всегда знал, что никогда и ни за что после окончания школы я не стану рвать жилы ради карьеры, «жить ради работы». Ведь должна быть возможность выбора, свобода? Если уж каждый день, каждый час вот так вот трудиться, то лучше вернуться в зоопарк к Рейчел и Фелисити. Они не просто проживают день в ожидании следующего: у них есть звери, о которых нужно заботиться, рты, которые нужно кормить, у них есть цель, не имеющая ничего общего с эгоизмом.

На крыше я нашёл Боба: в последний раз перед заходом солнца он осматривал территорию. В сыром воздухе висел запах гари. Темная, почти чёрная вода Гудзона бурлила; кое-где болтались остовы разбитых лодок. С противоположной стороны крыши отлично просматривалась в обе стороны Одиннадцатая авеню: насколько хватало глаз, она была испещрена тёмными точками побитых и выгоревших машин, с высоты напоминавших оспины на коже.

— Будто в зоне боевых действий, да? — спросил Боб.

— Похоже.

— Снова мы оказались на войне.

— Снова? — переспросил я.

— Как одиннадцатого сентября. — Боб немного помолчал. — Улицы города напоминают мне фотографии из книги о первой американской войне в Ираке: дорога в пустыне, а на ней тысячи разбитых, сгоревших машин, которые медленно засыпает песок.

Он рассматривал улицы вечернего города в маленький бинокль.

— Они нападали на вас? Заражённые, я имею в виду.

Боб повернулся ко мне: быстро, с искаженным гневом лицом.

— Заражённые, Охотники, как ты назвал их утром?

Я кивнул.

— Нет. Но на нас дважды нападали люди.

— Люди?

— В первый раз они стреляли, а во второй раз эти сукины дети подъехали на машинах и стали забрасывать нас зажигательными бомбами. Одна даже угодила на крышу, вот смотри.