Джеймс Дашнер – Дом Безгласия (страница 61)
И вот я уже сжимал в пальцах маленький кусочек плоти.
Меня охватило отвращение. Последние силы ушли на то, чтобы удержаться и не вывернуть наизнанку желудок. Уэсли уставился на кончик языка расширенными глазами, словно получил откровение. До него дошло: если то, что сотворили с ним – реально, то реально и решение проблемы, и оно находилось прямо перед ним. Так происходило двести лет, и так будет сейчас.
После всех испытаний – после всех смертей, ужаса, крови, – он сделал простую и абсурдную вещь. Подвел черту. Моему сыну хватило мужества совершить бессмысленный поступок.
Он протянул руку и взял у меня тот самый кусочек плоти.
Засунул его в рот.
Прожевал.
И проглотил.
– Хорошо.
Я вывел Уэсли из комнаты и велел ждать на лестнице, откуда он не мог видеть, что происходит в подземелье. А сам вернулся в залитую кровью комнату и быстро решил две проблемы.
И мы покинули это адское место, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.
Снова пошел дождь. С темного неба лились потоки воды. Шум перекрывал все остальные звуки, почва на поляне превратилась в болото; мы бежали к грузовику, выдергивая ноги из грязи. Отец сидел на пассажирском сиденье – полупрозрачный, едва узнаваемый силуэт. Я подумывал расквитаться с ним прямо на месте, однако не хотел делать этого на виду у сына. Но судьба предавшего меня родителя – человека, которого я всегда любил и в то же время побаивался – уже висела на волоске. Последняя соломинка вот-вот упадет на спину верблюда.
Он отдал нас Дикки на растерзание. Сидел в чертовом грузовике, а Дикки позволил спуститься в подземелье, чтобы нас прикончить. Не считая прочих бесчисленных мерзостей, которые творил ранее. У меня в голове до сих пор не укладывалось, как такое возможно. Теперь я был практически уверен – очень часто, если не всегда, именно отец и являлся тем Страшилой с мешком на голове, который сопровождал Коротышку Гаскинса.
Что ж, скоро все выяснится.
А моя задача на ближайшее время – спасти Уэсли.
– Извини, тебе придется ехать в кузове, – прокричал я сыну сквозь непрекращающийся ливень. – Нужно придумать, как попроще отмыть кровь. Надеюсь, дождь управится.
– А как же ты? – прокричал в ответ Уэсли. Его глаза сверкнули в темноте – могу поклясться, сверкнули! Я увидел, как к сыну возвращается его прежнее «я». Тому зомби из подземелья и в голову не пришли бы эти четыре слова.
– Обо мне не беспокойся. – Я уже предвидел, что мне готовит ближайшее будущее, и с тяжелым сердцем смирился. – Просто верь. Полезай в кузов.
Он выполнил приказ – тень махнула через борт, – а я открыл водительскую дверь и забрался в кабину. С промокшей одежды лилась вода, словно после купания в болоте. Я завел мотор, не взглянув на отца и не сказав ему ни слова. Он сидел молча, в прострации. Забрать ключи у Дикки было первой задачей, которую я выполнил в Доме Безгласия, перед тем как покинуть подземелье. Второй задачей было ударить этого подонка в сердце попавшимся под руку ножом и дождаться, пока он перестанет дышать. Более легкой работы я и представить не мог.
Грузовик пробуксовал, но все-таки выехал с поляны.
Я вел машину сквозь сырую ночь.
Мои мысли были с Андреа. Мои мысли были с Мейсоном. И с Логаном. И с Хейзел.
Однако больше всего я думал об Уэсли.
Мне предстояло сделать ужасный выбор. Существовало бесконечное множество вариантов, как нам поступить – один хуже другого. И только одно решение казалось разумным. Последний раз обдумав свой выбор, я хотел позвонить Андреа. Услышать ее голос, поведать о случившемся, объясниться, услышать голоса троих младшеньких… Но я не смог. Не сейчас. Мне нужно было еще как минимум полчаса.
Мы подъехали к дому родителей.
Пока я отмывал Уэсли, отец оставался в кабине.
Сын разделся донага прямо на улице; после того как дождь выполнил свою часть работы, я полил Уэсли из шланга. Затем мы вошли в дом. Сын отправился в душ, а я сжег его одежду в маленьком камине в гостиной, набросав туда побольше дров, чтобы убедиться – вещи полностью обратились в пепел. Едва весь дом не спалил.
Уэсли вышел переодетый и причесанный. Учитывая, через какой ад прошел парень, он выглядел чертовски привлекательно. Отцовское кресло манило, словно трон Зевса, однако я и смотреть на него не мог, так что мы предпочли диван, где еще недавно я держал на руках Хейзел и делился историями о призраке деда Финчера на чердаке.
Меня трясло от мыслей, насколько травмирован мой сын; а ведь мне неизвестно и десятой части того, что ему довелось испытать. Я знал, что посттравматическое расстройство не за горами, и ему придется тяжко. И все же надо жить текущим моментом.
– Уэсли…
Он вопросительно заглянул мне в глаза.
– У нас будет масса времени, чтобы задать вопросы и выслушать ответы. И у тебя, и у меня. А сейчас… – Я вздохнул. – Сейчас я должен убедиться в самом важном.
– В чем, папа? Что мы будем делать?.. Я… я убил этих людей.
Он весь дрожал.
– Больше ни слова об убийствах. Никогда.
Он смутился, а может, и почувствовал обиду, и я поспешно пустился в объяснения. Говорить было больно, слова буквально ранили сердце.
– Я не стану утверждать, будто понимаю, что за проклятие лежало на семье Плайеров. И на Гаскинсах. Тем не менее ты в него поверил, – однако отсюда не следует, что оно реально. Я знаю, что на тебя оказали какое-то воздействие, заставив делать ужасные вещи.
Он попытался ответить. Я поднял руку и призвал его к молчанию.
– Нет. Ничего не говори, просто слушай. – Я усиленно вдыхал и выдыхал, боль в груди нарастала с каждой секундой. – Постараюсь объяснить попроще. Если кому-то придется сесть в тюрьму, то только мне. Не тебе. Думаю, со временем я сумею отвертеться, однако сейчас нужно спасать тебя. Так вот. Ты всю ночь провел здесь, в доме. И ничего, абсолютно ничего не знаешь об убийствах. Ничего, и все тут. Понял?
– Папа, ты в своем уме? Как я смогу…
Я сжал его дрожащие ладони.
– Выслушай меня, сынок. Если тебя отправят в тюрьму, я этого не вынесу… не смогу вынести. Малолетний преступник, психиатрическая больница… Я умру от разрыва сердца, понимаешь? Я уже потерял твою маму и не могу потерять тебя. Если… – мой голос сорвался, несмотря на все отчаянные усилия. Из глаз хлынули слезы, в груди образовался холодный ком. – Если ты хоть чуть-чуть любишь своего отца… Пожалуйста, выполни мою просьбу, хорошо? Если уж на то пошло, я эгоист, я делаю то, что лучше для меня. Понимаешь? То, что лучше для меня. И я хочу, чтобы ты послушался.
Я убеждал сына, а сам понятия не имел, осуществимо ли это вообще. Кто знает, какие еще улики обнаружат в лесу, на болоте и в том проклятом Доме Безгласия. Однако я должен попытаться. Если потребуется чистосердечное признание в убийствах, только чтобы отвести подозрения от сына, я так и поступлю. У меня просто нет выбора. Просто нет.
– Нужно, чтобы ты мне верил. – Я вытер слезы. – Верил как никогда. Как бы тебе ни было тяжело. Ты ничего не делал. Не сознавайся ни в чем. Мы наймем адвокатов, тебе вообще не придется говорить. Ни один человек на свете и не подумает…
Мы смотрели друг на друга. Я больше не знал, что сказать. Слова закончились.
Я обнял сына, крепко прижал к груди и зашептал ему на ухо:
– Поклянись, что ничего никому не расскажешь. Сделай мне подарок.
– Мне так жаль, папа. Я очень виноват. – Он разрыдался, уткнувшись мне в плечо.
Я обнял его еще крепче.
– Я люблю тебя, Уэсли. В нашей галактике не найдется языка, в котором достаточно слов, чтобы описать, как сильно я тебя люблю. – Я произносил какие-то нелепые фразы, словно хотел решетом наполнить океан. Оставалось лишь надеяться, что сын ощутит стоящую за моими словами силу.
– Ложись на диван. – Я наконец отпустил его. – Понимаю, уснуть ты не сможешь, но лежи, пока за тобой не придут. Хорошо? Нам предстоит пережить несколько тяжелых дней, а затем жизнь наладится. Но твоя задача проста. Ничего не делал, ничего не видел. Это все. Договорились?
Он кивнул, продолжая всхлипывать. Потом забросил ноги на диван и положил голову на подушку.
– Как-нибудь справимся. Я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя, папа.
Мое сердце разрывалось на части от боли, однако я оставил сына одного. Повернулся спиной. Прошел на кухню. Снял трубку стационарного телефона. Набрал девять-один-один. Дождался ответа оператора. Назвал ему наш адрес и сообщил:
– В нашем гараже происходит что-то ужасное.
Затем повесил трубку и вышел через заднюю дверь.
С неба падали потоки воды.
Стояла кромешная темень.
Я открыл пассажирскую дверь грузовика. Отец так и сидел там; остатки пластикового мешка по-прежнему лохмотьями висели на шее. Я взял его за шиворот и выволок из кабины. Не отпуская, потащил под дождем, через озеро, в которое превратился наш двор, к темной громаде гаража. Я исчерпал весь свой ресурс сострадания. Это же отец, человек, который меня вырастил. Он всегда любил меня, он заботился о нашей семье, работал не покладая рук…
Однако в эти минуты у меня не осталось к нему никаких чувств. Я переживал только за Уэсли. За Андреа. За моих младшеньких, за маму, за нескончаемые муки, которые на нас обрушились. Коротышка использовал такие слова, как Безгласие и Пробуждение. Ну что ж, пришло время и для Расплаты.