Джеймс Дашнер – Дом Безгласия (страница 62)
Мы добрались до трехсекционных рулонных ворот ветхой старой постройки, где хранились не менее тысячи предметов, скопившихся за сто лет существования фермы, от запчастей к трактору до баскетбольных корзин. Я направился к правой секции ворот и с усилием поднял ее вверх, другой рукой продолжая удерживать отсыревший воротник отцовской рубашки. Затем втолкнул старика в гараж; не пинком, но достаточно убедительно, чтобы дать понять – теперь сын здесь главный.
Он зашатался и едва не упал, однако затем застыл на месте и понуро уставился на дощатый настил, очевидно, чувствуя нестерпимый стыд. Мне не верилось, что это тот самый человек, который меня вырастил, – настолько он изменился.
– Я знаю, что в сейфе, – сказал я.
На стене висела кувалда – тяжелая металлическая головка опиралась на два гвоздя, деревянная рукоятка касалась пола. Я ухватил ее обеими руками и прикинул вес. Не хотелось доставлять удовольствие отцу, выспрашивая шифр замка.
Я приблизился к сейфу, занес над головой кувалду и ударил по замку. Волна боли прокатилась по рукам, однако на замке не появилось даже зазубрины. Я поднял кувалду и снова замахнулся. Потом еще и еще раз.
Замок раскрошился на части.
Я отбросил кувалду и опустился перед сейфом на колени. Дверца наполовину открылась. Я распахнул ее полностью и заглянул внутрь. Там находилась всего одна вещь: банка с винтовой крышкой, заполненная янтарной жидкостью. Внутри плавал продолговатый, мясистый кусок плоти. К стеклу была приклеена истертая и пожелтевшая бирка с надписью. Чернила выцвели, и буквы едва читались.
Меня мучили два вопроса: «зачем» и «что». «Зачем» все еще находилось на расстоянии нескольких световых лет, зато на вопрос «что» я теперь мог ответить уверенно. Отец и был тем Страшилой, который в прошлом часто сопровождал Коротышку. Он сам опоил меня и вытащил из дому в лес, позволив Гаскинсу издеваться над своим младшим сыном. Хотя не исключено, что он проделал это лично. Он мог быть и подельником Гаскинсов у Заливной ямы, который вел себя как слабоумный – вероятно, маскировался, чтобы я гарантированно его не опознал. И в Доме Безгласия тогда тоже был он, вне всякого сомнения. И много еще где – теперь неважно. Главное, отец находился на стороне сил зла, превративших мои детские годы в кошмар.
Я взял в руку банку с винтовой крышкой и потряс перед лицом старика ее отвратительным содержимым. А потом задал единственный вопрос, который мог передать бурю клокотавших в душе эмоций:
– Зачем?
Впервые за несколько часов отец посмотрел мне в глаза.
– Чтобы защитить тебя.
Мне стоило немалых усилий, чтобы не отступить на шаг и не расколотить банку о его лицо. Вместо того я опустил руки и подождал. Подождал, пока он объяснится.
Отец заговорил. В глазах плескалось искреннее страдание.
– Обряд Пробуждения исполняется уже двести лет, сынок. И не думай, что я могу его контролировать. Мы и Гаскинсы заключили пакт, и он худо-бедно действовал до тех пор, пока ты и Андреа не набросились на Коротышку. В ту ночь я отрезал его язык и принес сюда, надеясь, что как-нибудь сумею найти способ разорвать цепь. Однако все, чего я добился, – это еще больше озлобил Дикки. И с тех пор он жаждал мести.
Я дышал часто и поверхностно; грудь ходила ходуном. Отец продолжал говорить. Признания извергались стремительным потоком.
– Мы прокляты, Дэвид, прокляты так давно, что никто и не помнит, когда все началось. И две наших семьи помогали друг другу нести этот груз, до тех пор, пока мой отец не испортил все, не разорвал цепь. Мне не оставили выбора – только исправлять его ошибки, платить дань. Мне пришлось проделывать с тобой ужасные вещи, иначе они расправились бы со всей нашей семьей; спустя много лет я позволил Дикки вновь переложить проклятие на нас – вернуть нормальный ход вещей, восстановить баланс. У меня не было выбора, сынок! Я хотел только добра. Я желал добра своим детям в долгосрочной перспективе.
Я спросил дрожащим голосом:
– А как же Уэсли? Почему ты позволял вытворять с ним эти мерзости? Как ты мог сидеть и смотреть, как ему промывают мозги, побуждая зверски убивать невинных людей? Как? – я почти кричал. Ярость буквально опустошила меня; даже стоять на ногах было тяжело.
Лицо отца ожесточилось.
– Потому что
Вот оно что. Я отпрянул и сел на пол, уронив голову на руки. За ночь мое сердце очерствело, стало совсем хрупким; теперь оно наконец не выдержало и разбилось на кучу зазубренных осколков. Отец – сумасшедший. Он лишился рассудка, если вообще когда-либо его имел. Он несет сплошную бессмыслицу, и значит, все произошедшее – кошмары моего детства, ужас последних дней – результат его сумасшествия. Сумасшествия, за которым тянется кровавый след.
Я оплакивал его, себя, Уэсли, всю нашу семью.
За спиной раздался звон разбитого стекла. Сперва я ничего не понял. Был просто не в состоянии встать и посмотреть. А затем послышались булькающие звуки.
Я уже знал, что увижу.
Отец разбил банку и перерезал себе горло осколком.
Он лежал на спине, кашляя и задыхаясь. Кровь била фонтаном. Я наклонился, понимая, что ничего не смогу сделать. Однако все же попытался заткнуть рану ладонью.
Отец встретился со мной глазами и выкашлял последние слова:
– Ну вот… теперь проклятие снято… навсегда.
Моя ладонь непроизвольно сместилась. Я сдавил его горло в попытке уничтожить все, что заключала в себе эта хрупкая плоть. Он умер бы в любом случае, однако я почти уверен, что ускорил процесс.
Взгляд отца затуманился, и жизнь покинула тело с последним вздохом.
Я закрыл глаза. Осталась одна цель. Буду жить ради Андреа. Ради детей. Ради спасения Уэсли.
Вдалеке завыли сирены.
Глава 28
Прошел год с того дня, когда Коротышку Гаскинса, лишенного языка, отправили в тюрьму. Если не считать конфиденциальных показаний под присягой, я не следил ни за развитием событий, ни за судом и вообще ни за чем, что имело отношение к самому ужасному человеку, которого когда-либо знал. Мама больше не упоминала его имя, а отец очень изменился; однако перемены в нем я смог осознать, лишь глядя сквозь призму минувших десятилетий. Он так и не стал прежним; впрочем, у меня не осталось четких воспоминаний, каким он стал.
Андреа с матерью решили перебраться в Колумбию, и, хотя оттуда был всего час езды на машине, сердце подсказывало – и я, и она нечасто воспользуемся случаем, чтобы увидеться. Это причиняло боль.
Мы сидели за стойкой в кафетерии аптеки «Рексолл» – решили попрощаться и в последний раз выпить вместе кофе. Отъезд был назначен на завтра.
– Ты будешь вспоминать меня? – спросил я.
Андреа отпила глоточек.
– Разумеется. Не реже раза в неделю.
– А я буду вспоминать тебя раз в день. Без труда.
– О-о. Как мило.
– Ага. Еще бы. Вот такой я правильный.
Она закатила глаза.
– Даю тебе полгода. Через полгода будешь сидеть на унитазе, читать телепрограмму и задумаешься…
– Может, ты и права. Что тут скажешь?
Андреа поставила чашку и повернулась ко мне, внезапно так посерьезнев, что я не знал, как себя вести.
– Я никогда тебя не забуду, Дэвид, и всегда буду любить. Всегда.
– Аналогично. – Я слегка поперхнулся. – Всегда.
Она обняла меня. Я тоже обнял ее.
Наконец мы оторвались друг от друга. Андреа взяла чашку и отпила кофе.
– Если бы не Коротышка, мы наверняка бы когда-нибудь поженились.
– Ты серьезно?
Даже спустя годы меня по-прежнему удивлял этот разговор.
– Да. Только из-за него мы теперь навсегда останемся просто друзьями. То есть как бы между нами возникла связь, которая совсем не вяжется с образом влюбленных голубков и тому подобной белиберды. Мы просто друзья. Самые лучшие. Коротышка посеял мрак внутри нас, а это не тот фундамент, на котором строится вечная любовь.
– Уф. – Я понял, что полностью согласен с подругой, хотя сам нипочем не додумался бы до такой формулировки. – Значит, у нас есть еще одна причина ненавидеть этого сукина сына, как сказал бы Дед.
Подруге понравилось – она улыбнулась, широко и искренне.
– Кто знает. Возможно, когда мы одряхлеем, то в конце жизни попадем в один дом престарелых. И вот тогда я выйду за тебя.
– Ты будешь по-прежнему сексуальна. И я тоже. Представь себе: поцелуи взасос в инвалидных колясках! Мы с тобой станем самой сексуальной восьмидесятилетней парой в мире.
– Может, у нас появятся младенцы. Старые.
– Убей не пойму, о чем ты.
– Думаешь, я сама понимаю?
Она рассмеялась. И рассмешила меня.