Джеймс Дашнер – Дом Безгласия (страница 24)
– … и тут Энтони ударяется в панику. Он вскакивает, совершенно голый, и вопит, что нужно тормозить, черт возьми, и поворачивать. А в автобусе есть устройство типа компьютера, которое подчиняется его приказу. И автобус поворачивает. Его резко заносит вправо; Энтони бросает к левому борту. Он влетает в стекло, разбивает его, осколки режут Энтони вдоль, поперек и наискось. Кровища брызжет фонтаном, как будто свинью забили. Энтони шлепается на марсианскую почву, а она ядовита. Яд проникает ему в кровь, причиняя всевозможные виды боли…
Мне отчаянно хотелось спросить, чем он дышал, однако Андреа тараторила очень быстро, и прервать ее было невозможно.
– … он катится по камням и вопит в агонии. А автобус уходит вправо, вправо, вправо, вправо, по кругу, потому что внутри никого нет, чтобы дать указания. Поворачивает, поворачивает, поворачивает, и – БАЦ! – наезжает прямо на Энтони. Голова цепляется за колесо, автобус тащит Энтони за собой, мозги брызжут наружу… Ну, дальше все ясно.
– Да. Очевидно. – Я был в полном восторге.
– Потерявший управление автобус падает в пропасть и увлекает за собой Энтони. Он отлипает от шины и падает быстрее автобуса. Такая вот аэродинамика. Шлепается на спину. Позвоночник и все органы – всмятку. Однако Энтони еще жив. Он смотрит вверх, испытывая все виды боли, какие только может испытывать человек. Последнее, что он осознает: автобус летит вниз, прямо на него. Энтони наконец мертв.
Андреа сделала вдох и удовлетворенно взглянула на меня.
– Ну как?
Я несколько раз кивнул, покусывая губы.
– Впечатляюще. Есть одна или две сюжетные дыры, но в целом впечатляет.
– Тоже мне, умник. Посмотрим, как ты справишься.
Я рассмеялся.
– После школы. Мы уже опаздываем.
– Ой, и правда! Побежали!
Остаток пути мы мчались рысью.
Я полагал, возвращение в школу пойдет по одному из двух сценариев. Прекрасному или ужасному. К счастью, в основном сбылся первый. Оказывается, когда серийный убийца гуляет на свободе и играет в манипулятивные техники с одним из твоих одноклассников, любой примет сторону одноклассника. Люди или преимущественно добры и участливы, или молча отводят глаза, явно чувствуя неловкость. За ланчем я увидел достаточно примеров и того, и другого.
– О, Дэвид, я рада, что ты снова в школе! – Миссис Медлок сжала мою руку обеими своими руками и принялась трясти – вверх-вниз, вверх-вниз. Приятная женщина с большой копной седых волос, уложенных в пучок на макушке, преподавала тригонометрию и считала меня самым способным учеником за всю свою карьеру. Впрочем, однажды я подслушал, как она говорила то же самое о Холли Дэвис. – Моя семья молилась за тебя и твоих родителей. Если нужна помощь, любая, только дай знать. Хорошо, сладкий мой?
– Да, мэм. – В те времена учителя еще могли называть школьников «сладкий мой».
Едва добрая женщина отпустила меня, как внезапно нарисовался мистер Ким и хлопнул меня по плечу, едва не сломав его. Ким – преподаватель общественных наук, худощавый мужчина с оливковой кожей, выходец из Кореи и американец уже в третьем поколении.
– Привет, Дэвид! Не переживай, мало ли какую лабуду в газетах напечатают. Никто в нашей школе не верит. Брешут они, не мог ты умолять того психа-недоноска убить несчастного Алехандро.
Мистер Ким был человек простой и правду-матку резал в глаза.
– Спасибо, мистер Ким. – Плечо болело. Да и позвонки, похоже, сместились.
Многие другие учителя подходили ко мне – даже директриса, миссис Мур, сжала губы в струнку и быстро проговорила: «Рада видеть тебя, сынок», выражая готовность оказать любую помощь, о которой мог просить ребенок у перегруженной работой женщины. И не только учителя – большинство школьников тоже встретили меня доброжелательно. Школа у нас маленькая; я знал всех, причем многих с раннего детства, и за годы учебы практически не обзавелся недругами.
Мисси Северинсен, маленькая, похожая на мышь женщина – ветер дунет и унесет в соседний город – ласково похлопала меня по руке.
– Привет, Дэвид. Мы все о тебе постоянно думали. Если Андреа тебя бросит, сразу скажи, я на твоей стороне. – Мисси частенько говорила такие вещи, и я сразу почувствовал себя как дома.
Блэйк Кэнтон двинул меня кулаком – жуть, как больно! Так он демонстрировал свое расположение, и я не выразил недовольства, хотя недели три теперь буду красоваться с синяками.
Энди Бенетенди, грязнуля, который, наверное, с семидесятых годов не мылся, дал мне пять на входе в кафетерий, чего никогда не делал раньше. До того мы толком не разговаривали, да и после тоже; однако в тот день его маленькое шоу согрело мое сердце.
И еще многие другие школьники сказали мне что-нибудь приятное или по крайней мере ободряюще кивнули. Рональд Хоуэлл. Джон Хэннон. Кэрри Маккаллум. Крейг Казалоу. Брэндон Керуак. Мишель Роббинс и ее сестра Кэри. Джанет Рив. Кто-то подкрался сзади и щелкнул меня по уху.
Были и такие, кого несколько отпугивал мой новый статус городской знаменитости. Возможно, они полагали, что посягательства Коротышки Гаскинса каким-то образом перекинутся на них. Или беспокоились – а вдруг я в некотором роде заразен? Нашлись и те, кто реально поверил, будто бы я умолял убийцу лишить жизни Алехандро. Однако никто не выступил против меня в открытую – за день я удостоился всего пары косых взглядов, большей частью в кафетерии.
Каким-то образом между всеми дружескими беседами мне удалось не пропустить ланч.
– Дэвид! – окликнула меня Андреа, стоявшая в конце очереди.
Я подошел к ней. Аппетит прорезался в полную силу. Теперь мои собственные дети любят жаловаться на ужасные школьные обеды, однако, скажу я вам, во времена моей учебы в средней школе «Мэйвуд», в городе Линчберг, штат Южная Каролина, еда была великолепной и вызывала желание просить добавку.
– Привет, – ответил я. – Что у нас сегодня?
– Пицца.
Джекпот, подумал я. Пиццу подавали нарезанной на прямоугольники, что выглядело неестественно, однако это было одно из моих любимых блюд. Впрочем, Андреа услышала от меня благоразумное «ням-ням».
– Ну что, день удался?
– В самом деле удался. Если бы я сидел дома, сейчас бы уже сошел с ума.
Она кивнула, полностью со мной согласившись.
Мы сели за стол к ребятам из знакомых семей – Тревору Якобсу и Тодду Элбриджу. Тодд тоже присутствовал на «Лисьей охоте», однако там у меня не было возможности толком с ним поговорить – между нами всегда сидела пара подвыпивших мужиков. Разговор начал Тревор, крепко сбитый паренек, который, казалось, был рожден для того, чтобы стать фермером, – наверное, вполне мог одной рукой уложить на землю взрослого бугая, не выпуская из другой чашку кофе.
– Сочувствую, друг. Этот урод тебя оговорил. – Из уст Тревора это утверждение звучало предельно искренне.
Я как раз наполовину прожевал гигантский кусок пиццы. Любимое блюдо сегодня не разочаровало.
– Спасибо. Я влип в дурацкую историю.
– Не в дурацкую историю, – возразила Андреа. – А в ужасную ситуацию. И вышел из нее победителем.
– Не сомневаюсь, – изрек Тодд. Он прослыл немногословным парнем, однако в школе его считали самым толковым. А еще к двадцати годам ему грозило полное облысение. Мы с Тревором по секрету от Тодда заключили пари, когда именно это случится.
– А что произошло
– Замолчи, Трев! – предупредила Андреа, сделав страшные глаза.
– Ничего, все нормально. – Я был в хорошем настроении. – Валяйте, ребята, я готов отвечать.
Тревор поднял брови.
– Реально? И что же там случилось?
Андреа придвинулась ко мне.
– Дэвид, не стоит портить замечательный день. Много чести этому психу, чтобы о нем разговаривать.
Я вздохнул.
– Тут и рассказывать особо не о чем. Ну, в общем, дело было так. Хотя я от страха чуть не обделался и толком ничего не помню. Просыпаюсь, а рядом стоит какой-то жуткий отморозок. Я спрыгнул с койки и драпанул, жить-то хочется. Само собой, перетрухнул здорово, но клянусь, я не умолял его убить Алехандро.
– Мы верим, – кивнул Тодд. – На твоем месте так поступил бы каждый.
Внезапно меня осенила догадка, и не очень радостная. Тодд разговаривал со мной каким-то фальшивым тоном, заставив вспомнить старую аксиому: если дела идут слишком хорошо, то значит, жди засады. Все были ко мне
– Дэвид? – похлопала меня по плечу Андреа.
– А? Извини, замечтался.
И что теперь делать? Впрочем, альтернатива еще хуже. Допустим, ребята выстроились бы вдоль коридора и принялись швырять в меня помидорами, скандируя: «Жалкий трус, жалкий трус, хвост поджал от страха…»
– А вы слышали про его сына? – спросил Тодд.
Вопрос произвел эффект разорвавшейся бомбы. Не только потому, что застал меня врасплох – я витал в облаках и не понял, о чем, черт возьми, он говорит.
– Сына? – переспросила Андреа. – Чьего?
– Коротышки Гаскинса. Сегодня в газете написали о его сыне.
Я уставился на Тодда. Из помещения словно выкачали воздух. Одноклассник вдруг показался мне бледным, нездоровым и потным. Сейчас я мог все поставить на то, что он лишится волос еще до выпускных экзаменов, то есть до двадцати лет. Само имя Гаскинса, упоминание его сына и ужас перед тем, что еще вырвется из рта Тодда, буквально опрокинули мой мир. Меня затошнило, перед глазами поплыли мушки.