Джеймс Блэйлок – Глаз идола (страница 37)

Мне пришло в голову, что сейчас самое время посетить уборную. Тихо поднявшись, я вышел в коридор, во мраке прошел в конец вагона, скользя рукой по стене для устойчивости и каждую минуту ожидая, что поезд дернется и швырнет меня на пол. Внезапно ощутив под пальцами пустоту, я резко качнулся назад, на время утратив равновесие, и услышал чье-то шарканье: какая-то тень вынырнула из темноты и оказалась рядом со мной. Меня схватили за запястье и дернули в сторону так, что я полетел лицом вниз. И не успел я закричать, как удар лишил меня чувств.

ГЛАВА 3

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮГ

— Джеки! — голос казался далеким и призрачным. Мне померещилось, что это имя мое — или было моим в туманной давней жизни. Вскоре я припомнил, что у меня есть глаза, и, приоткрыв их, сквозь ресницы увидел Табби Фробишера, с тревогой смотревшего на меня сверху вниз и державшего в руке терновую дубинку. Первой моей мыслью было, что Табби треснул меня ею, но второй — что это довольно маловероятно. Поезд уже двигался, медленно набирая ход.

— Я стукнул подонка сбоку, — сказал мне Табби. — Поломал ему запястье, даю слово. Но он выпрыгнул в дверь вагона и исчез. Наверняка дорожный вор. Он намеревался огреть тебя еще раз, клянусь богом, но я положил конец его мерзкой затее.

Я попытался сесть, но сразу снова сполз по стене, закрыв глаза при внезапном спазме головной боли. На полу рядом со мной валялся кусок ржавой металлической трубы, обернутый замасленной газетой, от которой отвратительно воняло жареной треской. Бумагу усеивали брызги крови — моей крови, понял я. Я бессильно пошарил в карманах пальто и обнаружил, что мои часы исчезли, а с ними, разумеется, и кошелек. Проще говоря, меня оглушили и обобрали. К этому времени нападавший, без сомнения, пешком добрался до Эшдаунского леса через одни из общинных ворот.

Если бы я мог чувствовать что-то еще, кроме головной боли, я бы чувствовал себя беспечным дураком, причем совершенно заслуженно. Не было тайной, что железнодорожные воры покупают билет на поезд с единственной целью — подстеречь ночных пассажиров в тщательно выбранных местах по пути. Восточный Сассекс богат лесами и пустошами, как можно увидеть. Смысла сообщать о происшествии на следующей станции или останавливать состав, чтобы устроить погоню, нет никакого. Никто, черт возьми, ничего не исправит. В этой части страны подобные ограбления, похоже, самая безопасная работа, если только вам не повезет наткнуться на Табби Фробишера и быть уложенным его терновой дубинкой.

Табби помог мне добраться до моего места, и надо мной принялись хлопотать наши взволнованные спутники. Сент-Ив осмотрел мой затылок и объявил, что череп уцелел. Удар пришелся по касательной, к моей большой удаче, поскольку я повалился на пол быстрее, чем он опустил свое оружие мне на голову. По-моему, моя удача была бы гораздо больше, если бы мне удалось обойтись без этого переживания.

— А это что такое? — спросил Сент-Ив, глядя на обернутую газетой трубу, которую Табби принес с собой.

— Оружие… — глупо пробормотал я, но затем понял, что профессора заинтересовала не труба, а газета. Сент-Ив осторожно взял ее и развернул — оказалось, это «Брайтонский вечерний Аргус» двухдневной давности. Публикация, привлекшая его внимание, занимала всю первую полосу. Сент-Ив молча прочел ее, затем отложил газету и уставился куда-то перед собой.

— Ну конечно, — сказал он и устало покачал головой.

Хасбро снова поднял «Аргус» и спросил:

— Вы позволите, сэр, прочесть вслух?

Сент-Ив кивнул. Самые яркие моменты этой примечательной истории были таковы: торговое судно «Индийская принцесса», вышедшее из Брайтона, село на мель за Ньюхэйвеном и прочно застряло в устье реки Уз там, где она вливается в Ла-Манш. Утром прилив снял «Принцессу» с мели с вполне терпимыми повреждениями корпуса и груза. Однако практически вся команда утонула или исчезла, и в этом была загадка. Судно не пострадало. Шторма не было, погода не портилась. Живительнее всего то, что люди, по-видимому, прыгнули или упали за борт вскоре после того, как судно обогнуло Селси-Билл, в нескольких милях от берега; большинство моряков кричали и вели себя как кандидаты на помещение в сумасшедший дом на Колни-Хэтч.

Юнга с «Принцессы», единственный уцелевший в этой трагедии, уснул вскоре после выхода из порта, а разбудил его дикий шум. Мальчуган сообщил, что в тот же миг его настиг припадок безумия. Он ощутил, что истерически хохочет без причины, а потом затрясся во внезапном ужасе, когда его старый дядюшка, умерший три года назад, сейчас одетый в дамские панталоны и жуткий парик, спустился по трапу, свирепо гримасничая. Юнга в ужасе взлетел на палубу, где увидел первого помощника и капитана, укутанных в окровавленную парусину и отплясывавших хорнпайп[50] на перилах. Кок отбивал такт на перевернутой кадке, пристроив на голову швабру, лицо его пламенело румянами. Другие члены команды шатались по палубе, распевая или издавая стоны, некоторые рвали на себе волосы и плясали джигу под музыку призрачного скрипача. Потом двое танцоров потеряли равновесие и рухнули вниз головами в море. А кок, вращая глазами, схватил котелок и кокетливо засеменил к мальчику, бормоча непристойности и колотя себя по голове огромной камбузной ложкой. Его нанковые брюки и рубаха были запятнаны багровыми потеками крови. Юнга в страхе попятился, нырнул в открытый люк и понесся на нижнюю палубу, где потерял сознание от удара.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что вся команда исчезла, хотя шлюпки оставались на борту. Его собственный припадок прошел, и призрак дядюшки растаял вместе с ним. Палуба была завалена хламом и перевернутыми бочонками. Тут же валялись кадка кока и большая часть кухонной утвари, тесак торчал из мачты. Кто-то нарисовал на гроте ухмыляющуюся луну и разлил галлоны красной краски, так что казалось — тут была кровавая битва. Поняв, что парусник в дрейфе — паруса хлопали, — юнга сделал всё, чтобы вернуть судно в порт, положившись на милость ветров, но справиться с этим в одиночку ему было не под силу. Однако судьба благоволила мальчугану — «Принцесса» продвигалась по Ла-Маншу, обходя песчаные мели без ущерба. Юнга добрался до Ньюхэйвена и сообщил о происшедшем, отчего незамедлительно попал под подозрение в том, что устроил всё это сам. Однако на следующее утро тела утонувших капитана и кока вынесло на берег у Литтлхэмптона, и одежда несчастных стала подтверждением странного рассказа юнги. Власти, как и в недавнем случае с «Марией Селестой»[51], не находили рационального объяснения причин этого происшествия.

— Превосходно! — скривился Табби, когда Хасбро завершил чтение. — Вот и новая вспышка — третья. В моем понимании третий случай чего угодно отдает заговором, если только эта «инфекция», как ее называют, не разносится ветром и природой.

— Да, в самом деле, — неопределенно пробормотал Сент-Ив, а затем умолк, очевидно глубоко погрузившись в тревожные мысли. — Заговор, — повторил он мгновением позже. — Бедная Элис. Можно вас на пару слов, Хасбро?

Они нагнулись друг к другу и принялись что-то тихонько обсуждать, причем Хасбро кивал в мрачном молчаливом согласии на всё, что говорил Сент-Ив. Как я ни вслушивался, мне удалось разобрать только, что профессор интересовался, помнит ли Хасбро недавнюю смерть лорда Басби, герцога Хемпстедского, или Герцога Хомяков, как его насмешливо прозвала пресса.

Нас с Табби не слишком деликатно исключили из разговора, и мне казалось, что это слегка чересчур, а вот Табби не возражал, потому что уснул.

Поезд вскоре прибывал в Иридж, и мы перешли с него на линию в Акфилд — все, кроме Хасбро. А верный помощник Сент-Ива стремительно, в тот самый момент, когда мы высаживались на платформу, вскочил в лондонский поезд, никак не комментируя свои действия. Вместо четверых нас стало трое.

— Хасбро возвращается в Чингфорд, чтобы привезти то, что, я надеюсь, нам не понадобится, — пояснил Сент-Ив.

Я ждал продолжения, которое непременно должно было последовать, но так и не прозвучало. Мне захотелось задать Сент-Иву пару-тройку вопросов, но подумалось, что разыгрывать из себя Великого инквизитора слишком утомительно. Казалось, мы странствуем уже чертову пропасть дней, с короткой передышкой в «Полжабы», и усталость тяжким грузом лежит на наших плечах. Табби снова захрапел, как только мы тронулись в путь, и я сам, несмотря на головную боль, погрузился в сон, захваченный воспоминанием об ужасном состоянии найденного нами двухдневного трупа лорда Басби.

Басби экспериментировал с крупными драгоценными камнями, стараясь с их помощью получить различные лучи, и видимые, и невидимые. Камни ценой в десятки тысяч фунтов были украдены вместе с бумагами и аппаратами во время убийства. В Скотланд-Ярде заподозрили, что Герцог Хомяков действовал заодно с германоязычными врагами Великобритании, финансировавшими его исследования, и Сент-Ив разделял это мнение. Пруссаки, видимо, просто взяли, что хотели, когда работа Басби дала плоды, и за все усилия, так сказать, заплатили бедняге свинцом.

Я рассказываю вам это потому, что, задумайся я тогда над причиной убийства герцога, и в нашей истории появился бы смысл. Но тогда, в вагоне поезда, на грани сна, я не дал бы за Басби и медного фартинга в том или ином смысле, учитывая, что этот человек был предателем — или становился им. Обедая с дьяволом, запасись длинной ложкой. Короче говоря, мое сознание померкло, и я спал мертвым сном, пока состав не остановился в Акфилде далеко за полночь.