Джеймс Блэйлок – Глаз идола (страница 23)
— Вы уверены, что он преследовал вас? — уточнил Сент-Ив.
— Да, — ответил Мертон. — Его появление там, в Манчестере, могло быть случайностью, но третий раз уже не может быть совпадением.
— А что с беловолосым? — спросил я.
— Не знаю. Я видал только долговязого. Он потом явился сюда. Каталог еще не разослали, но он прямо требовал продать карту, говорил, что слышал: она свалилась мне в руки. Никаких преамбул, никаких пробных выстрелов. «Хочу карту Моркамских песков», — заявил он.
— И вы предложили ему немедленно покинуть магазин, — ухмыльнулся Табби.
— Чуть более многословно, — ответил Мертон, наливая себе еще бренди. Он покрутил стакан на свету, проницательно глядя на нас. — Сыграл дурака, понимаете. Отрицал, что хоть что-то знаю. Он обвинил меня во лжи, и тут уж я велел ему убираться. Через два дня он явился снова, но уже с экземпляром нового каталога — одному богу известно, где он наложил на него лапу, и положил на прилавок требуемую сумму с точностью до пенса. Я сказал, что уже продал карту. Он назвал меня лжецом, что, конечно, было правдой, и вышел, ни о чем не спросив. Я понадеялся, что всё закончилось.
— Но он явился опять вместе со своим обезьяноподобным спутником и, черт возьми, забрал ее! — воскликнул Табби.
— А! Ха-ха! Он считал, что забрал! — прыснул Мертон, просветлев, но тут же закрыл глаза, обхватил голову, заболевшую от смеха, и почти минуту приходил в себя. Сент-Ив внимательно смотрел ему в лицо. — А сейчас о хорошем и плохом, — снова заговорил Мертон, оглядевшись и понизив голос. Он подмигнул нам: — Я, понимаете, надеялся, что распрощался с джентльменом, однако человек я осторожный. Взялся за дело и сработал на куске бумаги того же сорта фальшивую карту совсем другой части залива и с измененными ориентирами. Во всех прочих отношениях верную. Смочил чернила так, что они расплылись как будто от морской воды, но не слишком, чтоб карту можно было прочитать. Потом покрыл ее пятнами от водорослей, табака и садовой земли и засунул в ящик под прилавком, где держу мелочь на сдачу покупателям. Наш парень ее искал, как вы можете заметить, вышвыривая всё на пол. Затем он обнаружил ящик, хорошенько угостился деньгами и нашел карту. Разумеется, я сыграл свою роль. «Берите деньги, — сказал я ему, — но ради господа оставьте бумагу! Для вас она не имеет ценности».
Сейчас Мертон выпрямился в кресле, ухмыляясь, точно школьник, очень довольный собой, но потом его лицо погрустнело.
— Ответом был удар куском свинцовой трубы. Быстрый, как змеиный укус. Я и дернуться не успел.
— Свинья вонючая! — рявкнул Табби, и мы все дружно выразили согласие, но я хотел узнать, что же с картой, настоящей картой. Мертон ответил, что она сохранна, как дитя, — скатана, аккуратно обвязана куском бечевки и засунута в открытую пасть чучела броненосца на витрине. Ни один вор, сообщил он нам, не подумает искать что-нибудь ценное внутри броненосца.
Мертон глядел на нас некоторое время, заставляя нас ждать, а потом сказал:
— Взглянуть на нее не хотите?
Сейчас он ужасно себе нравился. Он был жизнерадостен, но, на мой вкус, слишком в восторге от собственной смышлености, против чего нас предостерегали древние. Тем не менее антиквар сделал всё, что смог, чтобы помочь Сент-Иву, и в результате ему едва не раскроили череп. Он был хорошим человеком, в этом не было сомнения, и его
— Мы так и думали.
В этот момент дверь отворилась, и вошел Финн Конрад, неся мясные пироги, бутылки эля и, как оказалось, большую часть выданных ему денег. Сент-Ив опустил карту в карман пальто, а Финн, сгрузив свою ношу и возвращая профессору пригоршню монет, посоветовал последнему, испросив прощения за свои слова, не вести себя столь неосмотрительно с людьми, которых он не знает, по крайней мере в Лондоне, хотя это может не быть проблемой в городах поменьше, где население в целом честнее.
Мой аппетит упорхнул, когда я увидел Мертона в крови и на полу, но сейчас вернулся с возросшей силой, а Табби, верно, ощутил себя умирающим с голода; он стоя засунул в рот полпирога, как аллигатор, заглатывающий козу, а затем уселся в кресло для более серьезной заправки, и остальные тоже не сильно отстали. «Завтра утром, — предложил нам Сент-Ив, — мы попробуем заглянуть в „Козу и капусту“, если Финн будет добр показать нам дорогу». Финн заявил, что ничто не доставит ему большего удовольствия, и затем намекнул, что кому-то стоит покараулить ночью лавку в отсутствие Мертона; к чести антиквара стоит сообщить, что он ответил, что будет совершенно счастлив, если Финн займет кушетку в мастерской и будет спать вполглаза и с рукой на ирландской дубинке на случай, если негодяи вернутся.
— Сразу в заднюю дверь и через стену при первом признаке тревоги — вот мой совет, — посоветовал я парнишке, и Хасбро сочувственно согласился.
Сент-Ив был в сомнении, оставлять ли вообще ребенка одного в лавке теперь, когда он знал немного больше о людях, которые завладели фальшивой картой.
— Та украденная вещь, — поинтересовался Сент-Ив у Мертона, — вы сказали, она… э-э-э… удовлетворительный экземпляр?
— О, куда больше, чем удовлетворительный, должен отметить, — ухмыляясь, ответил Мертон. — Ощутимо лучше. Не то чтобы я настаивал, что знаю толк в искусстве… э-э… копирования. — Он явно собирался сказать «подделки», но не стоило пользоваться этим словом при парнишке, стоявшем подле. «Копирование» сказало достаточно много, как мне тогда показалось. Конечно, никакой пользы, если бы Финн узнал то, что ему не надлежало знать, не было. Напротив, это могло причинить некоторый вред и ему, и нам. Сент-Ив чутко завершил разговор.
После мы надежно заперли юного Финна в лавке и вышли в вечерний сумрак проводить Мертона домой, где благополучно вручили его миссис Мертон; антиквар к тому времени уже полностью восстановил свой дух. Миссис Мертон заахала, увидев окровавленную повязку на голове мужа, но тот отреагировал спокойно, я бы сказал, равнодушно.
— Счастлив быть полезным! — объявил он и отдал честь. — Я всегда готов исполнить свой долг!
Мы убедили антиквара, что долг уже исполнен, и оставили его, ликующе улыбавшегося, на пороге.
Утром Финн был уже на ногах и занимался делом, когда мы с Сент-Ином и Хасбро вернулись. Табби задержали домашние дела, что обернулось нашим преимуществом, если учесть случившееся позже, хотя тут я забегаю вперед. Финн расставил по полкам сброшенные книги, сложил в аккуратные стопки бумаги, подмел пол и теперь отстирывал кровь с рабочего халата Мертона, для чего, как он сказал, желательно пользоваться холодной, а не горячей водой, чтобы «пятно не закрепилось» — этому он научился в родном цирке, где ему пришлось поработать и в прачечной.
— Всё в полном порядке, — сообщил он нам, закончив.
Мы позавтракали на Темз-стрит копченой сельдью, яйцами и бобами, а затем отправили Финна далеко вперед, что было идеей Хасбро. Никто не свяжет мальчугана с нами, когда мы окажемся поблизости от «Козы и капусты», и я еще раз отметил, что наше предприятие небезопасно. Сказать по правде, оно всё меньше напоминало прогулку в выходной.
ГЛАВА 3
«КОЗА И КАПУСТА»
Жизнь на Нижней Темз-стрит от Пула до Тауэра кипит день и ночь: грузы прибывают с кораблей и доставляются на них, лавки открыты, рыботорговцы катят тележки и толкают тяжелые тачки с марлином и устрицами, камбалой и моллюсками к Биллингсгейтскому рынку, воняющему солью, водорослями и, разумеется, рыбой. Самые разные люди проносятся взад и вперед, входя и выходя из кофеен и магазинчиков, полные решимости заниматься бизнесом и вмешиваться в бизнес других. Меня отодвинул в сторону гримасничающий парень с невероятно большой мокрой корзиной устриц на плече и толчком вернул на место осел, тащивший телегу с бочонками сельди, но никто не собирался причинить мне вред, и пихали меня дружелюбней, чем в любых других местах. Словом, очень благоразумно прогуливаться по Нижней Темз-стрит в деловое весеннее утро, когда жгучий холод пережитой ночи отступил и вернулся туда, откуда его принес ветер.
В какой-то момент во всей этой бурлящей толпе мы потеряли из виду Финна, но потом увидели его снова болтающимся перед лавкой, жующим что-то из горсти и оделяющим остатками дворнягу. Парнишка мельком взглянул в нашу сторону и поплелся дальше, а дворняга бежала за ним по пятам. Полукварталом дальше я уловил аромат табака — и снова «Собрание». Этот табак не слишком редок, но, естественно, я немедленно вспомнил о высоком работяге, который валялся на куче кирпича прошлым вечером на Ламбет-Корт. Потом я подумал о коротышке, что попался мне на глаза вместе с долговязым раньше тем же вечером, и о том, что говорил Мертон — как он описывал напавшего на него обезьяноподобного типа и некоего смуглого соглядатая из паба в Пултоне-на-Песках, и внезапно, как от подзатыльника, ощущение праздника исчезло. Его сменили настороженность и тревога.