Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 7)
— А Селин?
— Да пошла она нахер, Селин.
Габриэль зарычал, проведя татуированными костяшками по губам.
— Она всё это, мать её, время знала. О Спасителе. О его проклятии. Сын Бога, которому она поклонялась, обрушил этот ад на всех нас, а она по-прежнему была готова пасть перед ним на колени. Она всадила мне нож в спину. Лгала мне в лицо. О моём отце. Об Эсани. И в конце концов из-за неё я потерял Диор. Да гори моя сестра в аду, мне всё равно.
Я стоял в том холодном покое, глядя на бедное дитя, и раны, что она вырезала на моей щеке, горели от слёз. Её длинные бледные волосы лежали вокруг головы, точно нимб, а сама она была облачена в прекрасный латный доспех, мерцавший в тусклом свете. Но левую руку нарочно оставили обнажённой, всё ещё рваную и истерзанную, — всё, кроме указательного и большого пальцев, оторвало в той битве, что унесла её жизнь.
Весь мир был бурей, и я остался без неё, без привязи. Никакой надежды вернуть солнце. Никакой мысли о лучшем завтра. В конце мне досталось лишь то единственное, что осталось после ночи, когда он постучал в мою дверь.
Я сгорал от жажды её — единственный огонь, что ещё мог меня согреть. И, стянув плащ с мёртвого серебряного брата, я взобрался на коня и помчался в воющие ветры. Поклявшись той бедной девочке, что, если я не сделаю больше ничего, прежде чем встречу ад, который так заслужил, я увижу, как Фабьен Восс умрёт у меня на глазах. Отомщу за этот мир, который он уничтожил. И с этим обещанием и прощальными дарами, что вручила мне Диор, я выехал, чтобы покончить с Вечным Королём.
Жан-Франсуа нахмурился.
— Прощальными дарами?
Габриэль лишь покачал головой, и глаза его подёрнулись пеленой. Он смотрел в химический шар, и призраки прошлого мерцали в его свечении.
Я ехал на северо-восток сквозь нескончаемую ночь, вдоль реки Орд, и в голове моей медленно складывался план. Худшая пора зимы скоро минует — и благословение, и проклятие разом. После наступления мертводня весна, лето и осень вместе едва ли длились три месяца, но ни один вампир не способен пересечь свежую проточную воду иначе как по мостам или в гробу. Грядущая оттепель означала, что вскоре мой ход замедлится, но также и что Несметному Легиону скоро придётся остановить свой марш.
Войско Фабьена было где-то в северном Элидэне, а взор его был неизменно прикован к Августину. Но, если повезло, великие замки, оборонявшие северные подступы к столице, выстояли ещё одну зиму, и Вечному Королю пришлось бы отступить и ждать следующих морозов.
Ждать меня.
На той дороге у меня было лишь два настоящих утешения, но оба грели меня сильнее мыслей о грядущей весне. Первым был мой скакун, храбрый Аржен, — подарок моей старой подруги Фионны из Редуотча. Этот большой мерин провёл меня целым и невредимым через проклятый Дайсвельд, через промёрзшее Высокогорье, до самых стен города Мэргенн. Он был той благородной оссийской породы, что зовётся тарреун, славной силой и выносливостью. Бо́льшая часть его косматой шкуры была серой, с лёгким отливом, наводившим меня на мысль о металле, — отсюда, полагаю, и его кличка. Но передние ноги у него были белыми, и такой же узор на морде, похожий на череп. Он бежал неутомимо, мили по холмистым снегам без остановки, надёжный, как скала, подо мной — лучшего и желать нельзя.
Второе моё утешение было приторочено к седлу Аржена и поблёскивало серебром в бескрайней тьме — мой верный клинок, Пьющая Пепел. Она была у меня в руке, когда я прорубал кровавую просеку через Мэргенн, разя и порченых, и высококровных. Но я вложил её в ножны, когда, спотыкаясь, спускался в гробницу, где видел гибель Диор, и с тех пор не нашёл в себе мужества обнажить её снова. Я знал, что Пью любит меня по-настоящему, но она любила и Диор — в конце концов, они вдвоём сразили Дантона Восса. Хотя говорить она могла лишь тогда, когда её держат в руке, она наверняка видела всё, что произошло между Селин и мной в те последние мгновения, прежде чем Лилид…
Габриэль тяжело сглотнул, покачал головой.
— Я уже говорил тебе, холоднокровка: нет друга вернее честного. Но правда — острейший из ножей. И я боялся, как глубоко Пью может меня резануть, когда я наконец обнажу её вновь.
Мне понадобилось две ночи, чтобы набраться на это духу. Дни мои были тусклы, как сумерки, а сумерки темны, как полночь, и удавленное солнце ковыляло над головой, пока я ехал всё дальше на север. Я проходил этими краями годы назад, когда воевал в оссийских кампаниях, но всё равно был потрясён, как глубоко въелась в них теперь гниль. Акры мёртвых деревьев, густо схваченных льдом и удушённых грибком. Морозные ветры, воющие над разорёнными пашнями. Серые снега, разящие серой, насколько хватало глаз. Ни птичьего пения. Ни тепла. Ни надежды.
Я устроился на ночлег в разбитой дозорной башне — немногим больше, чем венец осыпающегося камня да гнилая деревянная кровля, чтобы укрыться от снега. Я докурил послеобеденную трубку санктуса, и причастие осело в моих жилах, утишив жажду внутри. И, сидя у огня, я положил Пьющую Пепел себе на колени. Глаза мои блуждали по деве на рукояти — волосы изваяны длинными серебряными волнами, руки распростёрты вдоль крестовины. И, глубоко вздохнув, я медленно вытащил меч из ножен.
Но в голове у меня была лишь тишина.
— …Пью? — прошептал я.
Клинок её был длинным и изогнутым на старотальгостский манер, тайные глифы мерцали по всей длине в свете огня, шесть дюймов отколото от острия. Я вгляделся в серебряную деву на рукояти, в лицо, застывшее в вечной улыбке, ангельской и безмятежной.
— Пьющая Пепел?
Голос в моей голове был не столько песнью, сколько воплем, грянувшим так внезапно и громко, что я едва не выронил её. Обхватив обеими руками гладкую кожу её рукояти, я поморщился и подождал, пока эхо в черепе утихнет.
— Сладчайшая Дева-Мать, Пью, не нужно так…
— Думал, ты уж привыкла к этому.
— Слушай, Пью, прости, но…
— Да хватит уже, мать твою, НА МЕНЯ ОРАТЬ, а?
Аржен фыркнул, оторвавшись от корма, когда мой рёв раскатился по разбитым стенам. Клинок мой умолк, и дева на рукояти улыбалась, но при этом как-то умудрялась хмуриться.
Тогда я вздохнул, провёл ладонью по лицу и зашипел, когда большой палец задел раны. Сощурившись в тёмную сталь клинка Пью, я мог смутно разглядеть их отражение — пара рваных борозд, оставленных костями бедной искалеченной руки Диор. Спустя дни они всё ещё не зажили, глубоко прорезанные под правым глазом и сбегавшие по щеке. Они почти походили на слёзы, пролитые по девочке, что мне их подарила.
— И они держатся до сих пор.
Угодник-среброносец поднял взгляд; Жан-Франсуа постукивал пером по гладкой щеке. Рука Габриэля рефлекторно поднялась, коснувшись шрамов под правым глазом.
— Бледнокровки исцеляют всё, кроме самых смертельных ран, де Леон. Как и сородичи. Мало что оставляет на нас след. Тебе не показалось странным, что раны, нанесённые Лашанс, не сходят?
— Oui. — Габриэль пожал плечами. — Но я и прежде видел, как её кровь сжигает вампиров дотла. В конце концов, я и сам был наполовину вампиром. Честно говоря, я был слишком болен утратой, чтобы много об этом тревожиться. Глядя на своё отражение в клинке Пью той ночью, я решил, что заслужил немного боли.
— Ты вправе злиться на меня, Пьющая Пепел, — сказал я ей. — Я знаю, что подвёл тебя. Подвёл её. Но с того самого дня, как я впервые взял тебя в руки, ты хранила мне верность…
— …Я не вор.
— Пью, я твой хозяин. Твой друг.
И тогда сердце моё упало в груди, и пришла уверенность. С той самой ночи, как она сломалась о кожу Вечного Короля, Пьющая Пепел уже никогда не была прежней. Разум её блуждал, слова заикались, она порой теряла понятие о том, где и даже когда находится. Но никогда ещё не доходило до того, чтобы…
Голос её умолк, когда я вогнал её обратно в ножны, разжал хватку на рукояти. Не думаю, что когда-либо чувствовал себя более одиноким, чем в тот миг. Каковы бы ни были мои провалы, темнейшие часы моей жизни всегда озаряла тяжесть этого клинка в моей руке.
А теперь…
Я ломал голову, отчего так. Что переменилось между нами. Но в прошлые ночи, когда Пью теряла чувство времени, она всегда находила дорогу обратно в настоящее. Ко мне. Надеясь, что её память вернётся с хилым светом зари, я отложил её, поцеловав в серебряное чело. И, медленно свернувшись у огня, я отправился искать сон.