Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 8)
Жан-Франсуа обмакнул перо.
— Довольно глупо, нет? Если оставить в стороне самоедство? Брести по дебрям Элидэна, когда некому прикрыть тебе спину, — это ведь приглашение к беде, oui?
— Не сказать, что у меня был большой выбор. — Габриэль пожал плечами. — Но, по моим прикидкам, я был в достаточной безопасности. Поход Никиты через Оссвей не оставил за собой ничего живого, и я бы узнал о любой нежити задолго до того, как она доберётся до меня.
— Каким образом?
Габриэль провёл кончиком пальца по серебряным узорам на тыльной стороне рук — гирлянда черепов на правой, плетение роз на левой. Летописец знал, что эти татуировки покрывают бо́льшую часть тела этого человека — по крайней мере те части, что Габриэль был так любезен ему показать.
— Эгида угодника-среброносца, — пробормотал Жан-Франсуа.
— Чернила вспыхивают в присутствии зла, достаточно ярко, чтобы ослепить его. Дар, которому не сравниться ни с одним земным доспехом. — Габриэль пожал плечами. — Да и к тому же Аржен служил маяком почти таким же ярким, как серебро на моей коже. Твари земные и небесные ненавидят твой род, вампир. Ваш запах, само ваше присутствие выводит их из себя. И вот, уверившись, что я в достаточной безопасности, я уплыл в дрёму, надеясь, что не запомню своих снов.
Габриэль отхлебнул вина, нахмурился.
Но она всё равно являлась в них. Узы меж нами, выписанные красным в моих жилах. Её кровь, выпитая теперь дважды: однажды в Сан-Мишоне, когда она спасла мне жизнь, и снова в Кэрнхеме, когда пыталась её отнять. Селин ждала меня за стеной сна — фигура в струящемся багрянце. Она стояла предо мной на стенах Дун-Мэргенна, а в её объятиях иссыхала Алина Восс. И когда она оторвала окровавленный рот от горла этого Принца Вечности, моя сестра улыбнулась обнажённой челюстью, полной острых как бритва зубов.
— Эт-той кровью обретём мы жизнь вечную.
На этом шипении я проснулся, потянувшись за клинком. Но, моргая в холодном сумраке, вспомнил, где нахожусь. Огонь угас, буря снаружи стихла, запах серы оседал вместе с новым снегом. Вглядываясь в окно своей осыпающейся башни, я слушал шепчущий ветер, скрип древней каменной кладки вокруг и под всем этим — мягкий, как дыхание младенца, слабый хруст инея под стремительно бегущими ногами.
Аржен фыркнул, топнув по холодному каменному полу. Я окончательно пробудился, и нутро похолодело от знания, что я не один. Но, хотя мой скакун и был не в духе, эгида моя не зажглась, а потому я был уверен: что бы ни приближалось сквозь ту тьму, это не вампир.
Последний угодник-среброносец усмехнулся, крутя кубок меж ловких пальцев.
— Можешь вообразить моё удивление, когда этот ублюдок вломился в окно и попытался снести мне голову.
II
ГЕРОИ
— Ублюдок? — Жан-Франсуа оторвал взгляд от тома. — Это титул или род занятий?
— Ни то ни другое. Это была грязнокровка. Женщина, лет сорока с небольшим, когда умерла, и, верно, дня четыре пролежавшая в гнили, прежде чем стать вампиром. Плоть её раздулась, тлен пустил корни в мозгу и во рту, разинутом так, что видны были два бритвенных клыка. Я заревел, когда она влетела в окно и врезалась мне в грудь, выхватывая Пьющую Пепел из ножен на лету, и вскрикнул, когда этот серебряный вопль раздался в голове так, что чуть, мать его, не оглушил.
Я грохнулся на пол, дух вышибло, и от вопля Пьющей Пепел хватка ослабла. Она выскользнула из пальцев, когда порченая рванулась к моему горлу, и гнилостное дыхание выжимало мне слёзы, пока тварь шипела. Я ударил её в лицо, и она взвизгнула, когда серебро на моей коже опалило её плоть. Когти её впились мне в горло, в запястье, и, точно гадюка, она ударила, вонзив грязные клыки мне в предплечье, и укусила сильно.
С рёвом я вырвался, и кровь сверкающими брызгами разлетелась по комнате. Аржен взбрыкнул, когда они попали на его шкуру, и теперь рвался с привязи. Я перекатился по холодным плитам, а эта мёртвая тварь хватала, размахивала руками, шипела, обезумев от вкуса моей крови. Но, хотя я и потерял Пьющую Пепел, безоружен я ещё не был — мои пальцы сомкнулись на горле порченой, и я потянулся вглубь себя и вытащил наружу страшную силу, что жила во мне.
— Все бледнокровки и благословлены, и прокляты своими отцами, вампир. Поражены жаждой, что в конце концов сводит нас с ума, но также и наделены их дарами: силой, быстротой и толикой даров крови их рода. Власть над зверьём — сыновьям Честейн. Нечестивая мощь — отпрыскам Дивок. Искажение чувств — для Илон. А мне — благословение от отца, которого я никогда не знал. Нечестивое искусство Отступников.
— Сангвимантия, — сказал Жан-Франсуа.
Габриэль кивнул.
— Власть над самой кровью. Моя сила была лишь тенью отцовской. Всего капля, рождённая из океана. Но, пока пальцы мои впивались в шею этой твари, я призвал эту нечестивую мощь, и она хлынула наружу через кончики пальцев, вскипятив кровь чудовища в его гнилых, мать их, жилах.
Тварь завопила — разума в ней осталось довольно, чтобы осознать страшную боль. Я впечатал её голову обратно в камень, намереваясь покончить с ней быстро. Так бы и вышло, не вломись в дверь башни следующие двое.
— Юноша и девушка, немногим старше Диор и похожие настолько, что наверняка родня. Они врезались в меня, мою хватку сорвало с шеи визжащей женщины, кровь брызнула, кость хрустнула. Я отшвырнул юношу ногой, и тут девушка бросилась мне на горло. И с холодным страхом, рассёкшим нутро, я поймал себя на том, что смотрю в глаза самому Ангелу Смерти.
— Сражался с грязнокровками? — фыркнул летописец. — Помилуй, де Леон. Твоя попытка нагнать драмы в самом начале похвальна, но не жди же, что я поверю, будто ты боялся за свою жизнь.
— Сказано тем, кому никогда не приходилось за неё драться. Гнилые или нет, порченые всё равно вампиры, Честейн. Быстрее быстрейшего оленя, сильнее полудюжины обычных мужчин. И oui, обычным я не был. Но с тех пор, как я выкурил причастие за ужином, прошли часы, и, хотя сортирные менестрели поют, будто я был величайшим мечником на свете, мой меч лежал на камне, где упал. Голыми руками, голодный, трое против одного?
Габриэль покачал головой.
— Я уже говорил тебе: кладбища мира полны глупцов, что считали страх чем угодно, только не другом. Будь уверен, мне было страшно, Честейн.
Это Аржен дал мне простор для движения — большой боевой конь наконец вырвался оттуда, где я его привязал, и обрушил сокрушительный удар копытом на тварь-юношу, что нависала надо мной. Холоднокровка отлетел в стену, и я с криком схватил девушку за запястье и швырнул вслед за её товарищем. Тело её ударилось о каменную кладку, и гнилой раствор и кирпичи закружились в ночи, когда пара пробила стену насквозь. Но торжество моё было недолгим: древняя башня вокруг содрогнулась, стена пошла рябью, как море в бурю, и наконец прочность всей постройки сдала, и весь этот сортир обрушился мне на голову.
Аржен был достаточно скор, чтобы спастись от обвала, а мне удалось отшвырнуться от худшей его части, выпрыгнув сквозь стену, когда кровля рухнула вниз. Но я всё равно ощутил, как кирпичи сыплются мне на спину, на мою дурную башку, и беззвучный взрыв вспыхнул за глазами, когда я рухнул в снег в брызгах крови.
Что-то приземлилось на меня, кипя, шипя, — снова та порченая женщина. Сил у меня хватило перевернуть её и схватить за горло, но, пока чёрная кровь вскипала в её глазах, я почувствовал, как костлявые пальцы вплетаются мне в волосы, и взревел, когда клыки вонзились мне в затылок.
— Тут бы всё и кончилось. Легенда о Чёрном Льве Лорсона. Покорителе Кримсон-Глейда. Спасителе Нордлунда. — Габриэль усмехнулся. — Вот была бы, мать его, потеха. Сведён на нет в самом конце троицей грязных порченых на каком-то безымянном холме посреди нигде. Но тут глухой хруст раздался у меня в ушах, мокрые брызги мозгов расписали мне щёку, а следом за ними во тьме отдалось эхо выстрела колесцового пистолета. И мёртвая девка у меня на спине повалилась прочь, а на месте её лица дымилась дыра.
Во тьме запел двуручный меч — клинок слишком большой, чтобы им владел смертный, размахнулись им с такой силой, что воздух за ним грянул. Я уловил блеск рычащего медведя на рукояти, всполох длинных золотых волос на ночном ветру. Тварь-юношу рассекло от темени до промежности, и, когда тело развалилось надвое, я увидел того, кто его рассёк, — он стоял в сумраке позади, высокий, свирепый, увитый тьмой ещё более глубокой.
Сребростальной молот опустился на женщину подо мной, размозжив её череп в кашу в снегу. Она дёрнулась раз, прежде чем застыть, и смерть, в которой ей было отказано, наконец пришла забрать её. Пытаясь подняться, я увидел теперь и другую фигуру, маячившую сквозь красную пелену на моих глазах, — большую, широкую, изваянную из лучшего красного дерева. Когда я взял протянутую им окровавленную руку, я ощутил тепло в нём. Верность. Любовь.
— Тебе стоило бы получше о себе заботиться, mon ami, — усмехнулся он.
Другая фигура кивнула.
— Однажды ночью нас может не оказаться рядом, чтобы тебя спасти.
— Аарон, — прошептал я. — Батист.
Они стояли предо мной в падающем снегу — братья по оружию и братья возлюбленные. Батист Са-Исмаэль был крупным, с бочкообразной грудью, и его некогда чёрные локоны теперь были острижены до щетины и тронуты сединой на висках. Он носил тёмную кожу, отороченную светлым мехом, длинный зимний плащ спадал с тяжёлых плеч и волочился по пятам в окровавленном снегу. Одна рука была подвязана — перелом, заработанный в Битве при Дун-Мэргенне, ещё не сросся. Тень бороды темнила его квадратную челюсть, а пригожее лицо озаряла дружеская улыбка. Но её свет почему-то уже не вполне достигал глаз, как когда-то.