Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 6)

— Едва ли это твоя забота, mon ami.

— Oui. Это твоя. Потому что, если все пиявки, которым я насолил за эти годы, вот-вот выстроятся в очередь у двери твоей Императрицы ради удовольствия меня прикончить, её песочные часы истекли. Марго хочет историю Грааля. Но ты держал меня говорящим так долго лишь угрозой голода. А на это у тебя времени больше нет.

Гром сотряс стены, когда Жан-Франсуа провёл пером по своей улыбке.

— Мы можем измыслить иные пытки, угодник-среброносец. Куда более скорые в исполнении и куда более прицельные. Но обещания, что моя Императрица раздала, дабы заманить этих мух в свою паутину, не имеют значения. Тебя это, быть может, потрясёт, Габриэль, но за Марго водится привычка порой лгать. Если твой рассказ ей угодит, нет причин, по которым ты не мог бы дожить свой век её почётным гостем. — Тёмные глаза прошлись по угоднику-среброносцу с головы до пят. — Только подумай. Обитать здесь, в Суль-Аддире, воздавая блаженную дань темнейшим богам, познать наслаждения…

— Кончай трепаться, вампир. Мы оба знаем: я мертвец. Даже если Марго соизволит сохранить мне жизнь, оно завладело мной. Оно мной владеет.

Последний угодник-среброносец подался вперёд, в свет, и за серой грозой его глаз Жан-Франсуа разглядел его отблеск — долг, пришедший к оплате за все те годы крови и греха в объятиях невесты. Проклятие. Безумие, что ждёт каждого живого бледнокровку.

— Sangirè⁴, — пробормотал Жан-Франсуа.

— Красная жажда. — С затравленным взглядом угодник-среброносец посмотрел на очаг, где он оставил Дарио, и сплёл дрожащие руки. — Этот мальчик… Семеро Мучеников, я едва сумел себя остановить. И однажды, уже скоро… я больше не сумею. Красная жажда заберёт мой разум, и голод воцарится в моём сердце. Не останется ничего, кроме зверя. Никакой жизни в наслаждениях не ждёт в конце моей дороги, Честейн. Только безумие. И мерзость. Я всю жизнь убивал чудовищ. И будь я проклят, если позволю себе умереть одним из них.

Схватив кубок, Габриэль осушил его одним глотком.

— Уж лучше скорми меня этим гребаным Дивокам.

— Это было бы досадно. — Взгляд маркиза прошёлся по татуированным рукам, по окровавленным губам и выше, до самых глаз угодника-среброносца. — Куда более славный конец мог бы даровать тебе кое-кто другой.

— Мы не всегда получаем то, что хотим, летописец.

— Ты ещё можешь. Если назовёшь мне своё желание.

Последний угодник-среброносец смотрел, казалось, целую земную эпоху. За окном звенел гимн далёкого грома, химический шар поблёскивал в его глазах, когда он отставил кубок, и калейдоскоп мёртвых бабочек вспорхнул в животе Жан-Франсуа, когда Габриэль склонился ближе, так близко, что вампир ощутил вкус вина на его шёпоте.

— Селин.

Жан-Франсуа моргнул.

— Что с ней?

— Я хочу увидеть, как угаснет свет в её глазах, — прорычал Габриэль. — Хочу видеть её ужас, когда она будет падать в ожидающий её ад. Хочу смотреть, как издыхает эта вероломная сука, Честейн.

— Ай-ай. Сколько злобы.

Габриэль откинулся назад, и клыки блеснули в его горькой улыбке, когда он наполнил кубок.

— Чтобы возненавидеть её так, как ненавижу я, нужно было очень сильно любить.

— Любопытно, чем же Последняя Лиат заслужила такую ненависть.

— Не сомневаюсь, что любопытно. И эта история тебе дорого обойдётся. Остаток моего рассказа. Рассказа Диор. Битва при Августине. Кровавая баня в Шарбурге. Последнее предательство. Я дам тебе твою чёртову историю, Жан-Франсуа. А ты дашь мне глотку моей сестры.

Глаза их встретились — чудовище и человек — над полным до краёв золотым кубком.

— Полагаю, это можно устроить, Габриэль.

Последний угодник-среброносец медленно кивнул. Взгляд его вновь уплыл к химическому шару. Из какого-то тёмного угла камеры выпорхнул бледный мотылёк и бился крыльями о стекло. Габриэль следил за его кругами, за тщетными ударами о светящийся свод, в этом обманном звёздном свете.

— Ты не жаждешь, холоднокровка? Боюсь, ночь будет долгой.

Жан-Франсуа обмакнул перо, выжидающе.

— У меня есть терпение⁵.

Угодник-среброносец усмехнулся, но улыбка его умерла так же скоро, как родилась.

— У меня тоже когда-то было.

Он вздохнул, проведя большим пальцем по костяшкам.

— Тоже было.

КНИГА ПЕРВАЯ

ИСКАТЕЛЬ СМЕРТИ

И вот, о дети, словом Отца Своего стал Сын плотью, и весь небесный сонм исполнился безграничной радости. Деве-Матери Его воздали ангелы воинства великую почесть, а священному дитяти каждый поднёс сокровище, сотворённое собственными руками. От Эванджелин — Воздержание, от Эйрене — Надежду, а великий Рафаэль даровал Мудрость, дабы Спаситель мог праведно править царствами этой земли. Но дабы враги Его страшились Его, мрачный Мане дал младенцу власть над Смертью, а Санаил — тайны Крови, а Гавриил — Огонь, что выжжет тропу к Его престолу.

И Царь Небесный был доволен.

I

ПРОЩАЛЬНЫЕ ДАРЫ

— Селин сказала тебе, что я не остался на похороны Диор.

— Oui. — Жан-Франсуа предостерегающе поднял тонкую руку. — Но прежде чем ты разразишься новым приступом слезливой скорби, считаю справедливым предупредить: твоя сестра обмолвилась и о том, что Лашанс на самом деле не была убита в Битве при Дун-Мэргенне. Что спустя всего три коротких дня после того, как её упокоили в Гробнице Девы-Матери, Святой Грааль Сан-Мишона вновь открыл свои младенчески-голубые глаза. Так что прибереги слёзы для трубадуров.

— Три дня. — Габриэль покачал головой. — С тем же успехом могла бы пройти целая, мать её, жизнь.

— Полагаю, тебя не известили об этом воскрешении своевременно?

— К тому времени я был уже далеко.

— Как удобно.

Взгляд угодника-среброносца заострился, и подлокотник скрипнул под его пальцами.

— Не было в этом ничего удобного, бездушный ты мудак. Я думал, она мертва. Ты это понимаешь? Боже всемогущий, мать твою, когда я вспоминаю, через какой ад прошёл, какую муку — верить, что девочки больше нет, что я подвёл её, как дочь, как жену, как всякую другую душу на этой богом забытой земле, которую я КОГДА-ЛИБО ЛЮБИЛ…

— Успокойся, Габриэль.

Угодник-среброносец стоял, стиснув руки в кулаки. Жан-Франсуа слышал, как колотится сердце в его груди, чуял запах крови и железа в воздухе. Летописец сидел, закинув ногу на ногу, силясь казаться безмятежным. Но тень того нападения, в первую ночь их беседы, висела меж ними, и Жан-Франсуа всё ещё носил шрамы на коже.

— Дэлфин ждёт прямо за этой дверью со свитой порабощённой стали. — Жан-Франсуа неопределённо махнул пером. — И дай ты мне повод его позвать, боюсь, он не будет с тобой ласков. — Летописец склонился ближе, заговорщически шепча. — Бог весть отчего, но наш добрый капитан тебя недолюбливает.

Габриэль обуздал ярость, глубоко вздохнул и опустился обратно в кресло. Сделал ещё один долгий глоток вина, скривив губы.

— Что ж, какое горе.

— Не берусь и вообразить твою скорбь. — Жан-Франсуа ответил Габриэлю такой же улыбкой, закатив шоколадные глаза. — Но раз уж речь о скорбном: как же так вышло, что весть о чудесном воскрешении Грааля до тебя не дошла? Ты ведь не мог уйти далеко, прежде чем она вытащила свой бойкий маленький труп из могилы?

— Я бы предложил тебе спросить Селин. Поглядеть, совпадает ли ложь, которую она выплёвывает тебе, с той, что нашипела мне. Но не дай одной и той же змее ужалить себя дважды, вампир. — Габриэль пожал плечами. — Хотя, думаю, в конце концов это не важно. Тогда я знал лишь одно: девочку, которую я поклялся защищать, убили прямо у меня на глазах. И из-за меня. Совсем как мою Пейшенс.

Угодник-среброносец провёл большим пальцем по имени, выведенному чернилами на его пальцах.

— Знаешь, одно дело — подвести возлюбленную. И совсем другое — подвести своё дитя. Тебе не понять всей глубины этого — ты ведь то, что ты есть. Но когда ты решаешь привести жизнь в этот мир, вместе с этим приходит обещание. Глубокое до самого нутра. Я ощутил его в костях в тот самый миг, когда впервые взял Пейшенс на руки.

Габриэль изумлённо покачал головой, прошептал:

— Боже, она была такой крохотной. Я до смерти боялся, что сломаю её. Отказался, когда Астрид попыталась передать её мне. Но жена поняла. Она знала меня лучше, чем я сам. И когда она вложила этот тёплый маленький свёрток мне в руки, я почувствовал, как ужас во мне просто… тает. Вскипел расплавленным металлом и застыл сталью такой решимости, что ею можно было расколоть землю надвое. Помогает ненавидеть то, с чем сражаешься. Но куда лучше любить то, что защищаешь. И, глядя в глаза своему дитяти, я знал: нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы уберечь её.

Ничего.

— То же самое я обещал Диор. Что прорвусь назад из бездны, чтобы встать с ней рядом. Тогда я не понимал, насколько мне это было нужно. Дыру внутри меня, которую эта девочка начала заполнять. Но за все мили и испытания, что мы делили, Диор Лашанс стала значить для меня столько же, сколько та малышка, которую я когда-то держал на руках.

Габриэль покачал головой, глубоко вздохнул.

— И обеих я подвёл.

Я простился с ней. Прокрался в холодный покой, где мы положили её в ночь перед похоронами. Стояла глухая мёртвая пора после ведьминого часа, голодные ветры завывали среди руин Мэргенна, а хаос битвы сменился горьким знанием цены, которую мы все заплатили за победу. Аарон был с Батистом — они пытались отыскать хоть искру своей любви среди пепла. Лаклан лежал где-то на дне бутылки — последний выживший из отряда угодников-среброносцев, что он привёл на помощь Диор, искал утешения в осадке. Феба была со своими сородичами, рыдала над телом мужа, потерянного, и обретённого, и потерянного вновь.