Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 49)
— Прости нас, Приоресса. Но ты просила нас бдеть над Граалем.
— И что же?
— Ведьма плоти куёт союз с принцессой а Мэргенн. Дуннсар полагает, что Рейн может быть дочерью её покойного мужа, и стремится укрепить связь меж ними. Коли она в советницах у Рейн, она будет иметь большее влияние на Грааль.
Матерь улыбнулась, утомлённо, но мягко.
— Не страшись Фиаин дахтр, сладкая Лиат.
— Она опасна, Матерь. Она и её род ненавидят нас, м…
— Твоя тревога замечена, дитя. Твой мудрый совет принят с благодарностью. Мы благодарим тебя за усердное бдение… но мы всё ещё утомлены, сладкая Селин. Очень утомлены.
Наша Приоресса сложила пальцы пред собой и улыбнулась, словно давая знать, что дело закрыто. Я желала сказать больше, втолковать угрозу, какую могла представлять Феба, но Марин лишь глядела, черно и твёрдо, и, признаюсь, я была усмирена до молчания. Тяжесть её в той комнате давила на меня, как свинец, и я сознавала, сколько силы было сгущено в её крохотном теле. Хотя внешне Марин была картиной спокойствия, я вспоминала те голоса, что спорили, пока мы приближались; то же смятение явно было в её разуме, что я чувствовала в своём.
— Есть ли ещё что, дорогое дитя?
Мы подняли взгляд, губы приоткрыты, чтобы ответить. Но за спиной Марин мы уловили тогда движение; клинки льда скользнули нам в живот. Где прежде то зеркало глядело на пустую комнату, теперь в нём отражалась фигура, хмурящаяся над плечом Марин.
Прямо на нас.
Годы прошли с тех пор, как мы видели его во плоти, и всё же мы видели его каждый день. Высокая фигура, алебастровая кожа и блестящие волосы, струящиеся, точно полотнища темнейшего шёлка. Глаза его были черны и пронзительны, облик его укутан в ткань тёмную, как ночь. Владыка её. Принц её.
Он глядел на меня, колотя кулаками по зеркалу, словно пойманный по ту сторону; лишь тот тонкий щит серебра удерживал его от нашего горла. Зеркало дрогнуло, и мы тоже, отступив на шаг.
— …Сладкая Селин?
Мы моргнули, глянув на нашу Приорессу. Марин казалась совершенно безучастной, не слыша и не видя, но за её плечом то чудовище всё давило на зеркало.
— Есть ли ещё что? — повторила Марин.
— Н-нет, Матерь, — прошептали мы. — Прости нас снова за вторжение.
Она склонила голову.
— Ты служишь нам хорошо, сладкая Лиат. Ступай с Богом и будь светла сердцем. Скоро все твои земные страдания вознаградятся в царстве небесном.
— Oui, Матерь. Д-доброго утра тебе.
Мы глянули ещё раз на зеркало.
Чудовище, которое мы убили, глядело прямо на нас.
И, с выворачивающимся животом, со стиснутой челюстью, мы едва ли не бежали из той комнаты.
V
БЕДА С ДЕВАМИ
В коридор и вверх по узким ступеням мы бежали, проталкиваясь мимо перепуганного боцмана в нашей спешке скрыться. Если бы сердце наше ещё билось, оно вышвырнуло бы себя сквозь грудную клетку от страха. Спотыкаясь, мы добрались до поручня «Искательницы Рассвета», впились ногтями в щербатое дерево и прошипели его имя катящимся волнам.
— Вулфрик.
Мой учитель. Отец Габриэля. Наставник и тиран в равной мере. Боже, я всё ещё помнила ночь, когда впервые встретила его. Наши годы в Сан-Иве, восторг и ужас, что он внушил, наполняя нас доныне и вечно до краёв.
Я чувствовала его теперь, медленно поднимающегося сквозь океан голосов внутри меня. И, чтобы отбить его, я закрыла наши глаза, сцепила руки и прошептала, отчаянная, — первую молитву, что великая Иллия дала своим последователям. Первую молитву, какой Вулфрик когда-либо нас научил.
Я открыла наши глаза. И, хотя хор душ внутри меня всё ещё шептал, облегчение пришло, когда мы поняли, что Вулфрик отступил, погрузившись обратно под нашу поверхность.
Мы провели рукой по волосам, давая океану вздыхать на нашей коже. Я не чувствовала такого прежде. Осколки душ, что я спасла, всегда были частью меня, но голоса их никогда не были столь громки, ни лица столь ясны, и я дивилась, отчего так. Мы знали из спора, что только что подслушали в каюте Марин, что наша Приоресса тоже ощущает этот разлад, и мы могли бы спросить её об этом. Но привлечь внимание к душам внутри меня значило рискнуть тем, что Приоресса обнаружит среди них Вулфрика. Её брата по крови. Одного из всего четырёх Эсана, спасшихся от резни в Шарбурге. И хотя я не имела понятия, какую кару она отмерит за моё преступление, память о её клыках в моём горле…
По правде, Марин меня ужасала, маркиз.
Последняя Лиат покачала головой, опустив глаза.
— И потому я решила управиться с этим, как управлялась со всяким препятствием, что жизнь швыряла мне на пути. Одна. И вот, отвернув разум от тех теней, тех шёпотов, бурливших внутри меня, я снова обратила мысль к моему бдению над Диор. Оглядывая палубы, я не видела ни знака её, ни Рейн. Но, как я сказала, мои глаза были не единственными глазами, какие были у меня на «Искательнице Рассвета». И, обратив мысли внутрь, я сосредоточилась на крохотном мотыльке нашей крови.
Он укрылся внутри куртки Грааля, когда она уходила. Мы чуяли его теперь под палубой; окутанного тьмой и приглушённым звуком. Закрыв наши глаза, мы скользнули внутрь него, понуждая его к движению краденой силой в наших жилах.
Мы затрепетали крыльями. Расправили ножки. Выползая из смятой ткани, мы обнаружили, что плащ не покоится на плечах Диор, а лежит на полу её каюты. И, глянув вверх на её маленькую постель крохотными кроваво-красными глазками, мы узнали, отчего.
Последняя Лиат потёрла подбородок, морщась.
— Рейн и Диор были… заняты друг другом.
— А. — Летописец выпрямился, расправив плечи. — Превосходно.
— …Что превосходно?
— Я как раз подумал, что слишком уж давно у нас в этой истории не было непристойной интерлюдии. — Жан-Франсуа хрустнул костяшками, обмакнул перо в чернильницу. — Признаюсь, я в настроении для некоторого со вкусом изложенного разврата.
— Ты желаешь, чтобы я… описала их интимные минуты?
— Отчего бы нет? — спросил Жан-Франсуа. — Твой брат рассказывает мне о своих.
— Вот как.
— О, oui. При всяком удобном случае. Он, на удивление, в этом даровит. Ничего слишком похабного или сладострастного; никаких гордо пульсирующих мужских корней или росистых дамских садочков и прочего.
— Дамских садочков.
— Так я слыхал, их называют. Рассказчики попроще твоего брата, разумеется.
— Сладчайший Боже на небесах, Габриэль…
Последняя Лиат обратила лицо к небу, закрыв глаза. И хотя нужды в дыхании у неё не было, она всё же вдохнула, словно в поисках покоя. Пять долгих ударов смертного сердца Селин была недвижна, как камень. И, выдохнув, она открыла глаза, и взор её был так холоден, что мог бы заморозить реку меж ними.
— Облей меня маслом, — объявила Селин. — Жги меня огнём. Но я не стану пересказывать постельные похождения Отпрыска Небес ради твоих низменных утех, сеньор.
— Отчего? Ты стыдлива?
— Нет. Я просто не извращенка.
— А. — Летописец ухмыльнулся, крутя перо. — Тогда ханжа.
— Я нахожу примечательным, что родич крови, мёртвый десятилетия, желает послушать о плотских похождениях семнадцатилетней девушки.
— А я нахожу примечательным, что тебя коробит их пересказывать, тогда как ты совершенно спокойно описываешь обезглавливания, расчленения и дикоглазое людоедство. Графическое насилие вполне приемлемо, а любовь меж любящими — отчего-то омерзительна?
— Могу ли я продолжить, сеньор? Полагаю, по меньшей мере твоя Императрица того мнения, что время здесь дорого.