Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 48)
— А он рассказывал мне о ней, — ответила Феба. — Потому что был моим мужем.
Диор и Рейн переглянулись тогда, губы Грааля приоткрылись в потрясении.
— Охренеть…
— Это было задолго до того, как мы поженились, — сказала Феба. — Мой Коннор был тогда странником. Брёл от берегов Ашеве до самого Августина. Царственный бродяга, потомок Айлид, искавший понять мир, которым однажды надеялся править. Но в своих странствиях по Высокогорью он встретил твою ма. И на время… он полюбил её.
Рейн нахмурилась, силясь найти слова.
— Я… он… ты…
— Я не знала, что он оставил её с дитятей. Да и он, я уверена, не знал. Он был честным человеком, мой Коннор. Но когда Лилид привела его в Мэргенн своим рабом, он признал бы тебя своей кровью. Он защищал тебя от Бессердки в те часы перед падением Мэргенна, хоть это и стоило ему жизни. Твой возраст и время его связи с твоей ма — всё сходится, девочка. Даже теперь я не могу быть уверена, но, глядя на тебя эти последние недели…
Ведьма плоти погладила щёку принцессы, печально улыбаясь.
— У тебя его глаза, Рейн. Луны ведают, я провела довольно времени, тонув в них.
Мы вспомнили того огромного белого волка подле Бессердки; один глаз бледно-голубой, другой отмечен лишь злым шрамом. Рука Рейн поднялась к её собственным глазам, изумрудному и сапфировому, и оба широко раскрылись, когда она посмотрела на Диор.
— Каков отец…
— Такова и дочь, — ответила Диор.
Феба вглядывалась в лицо Рейн, словно ища в девушке отвагу.
— Коли подозрение моё верно, ты была бы дитя королевской крови Низин и Высокогорья, сплетённых воедино. Дочь Девятимечной и потомок Айлид Храброй разом. Знаешь её историю, девочка?
— Она была… — Рейн покачала головой, явно ошеломлённая. Но Диор обвила рукой её талию и сжала, и принцесса вновь обрела голос. — Королева-воительница. Она покорила большую часть Оссвея во имя Матерей-Лун.
— Буревестницей её звали. И предречено, что однажды она возродится. Правительница, что свяжет Оссвей воедино, Низины и Высь, не остриём клинка, но правом крови. И коли ты дитя и Ниав а Мэргенн, и Коннора а Лахлайн…
— Но я даже не первая в очереди на трон моей матери! Моя сестра Ивейн живёт в южном Элидэне. Она дочь чистокровного брака, а не какой-то худородный ублюдок.
— Не говори так, — нахмурилась Диор. — Ты королева, каких я в жизни не встречала, Рейн.
— Я вижу в тебе отвагу, Рейн а Мэргенн. И коли ты девочка моего Коннора… — Ведьма плоти сглотнула, голос смягчился от горя. — Дар призывается к дитяти-закатному плясуну лишь когда родителей их принимают в объятия смерти. Коли кровь Коннора ты несёшь, то и силу его можешь нести. А с ним, ныне ушедшим… Замечала ли ты какую перемену в последнее время? Остроту глаза или силу руки?
— …Вовсе нет.
— Никакого отвращения к серебру?
Принцесса указала на длинный клинок у пояса; чистая сребросталь, снятая с павшего сына Сан-Мишона. Феба поджала губы, изучая черты девушки.
— Не может быть, чтоб это была просто случайность. Он умер, защищая тебя. И эти глаза… — Ведьма плоти покачала головой. — Может, дар его не перешёл к тебе. Но Коннор а Лахлайн был моим мужем, и коли ты дитя его крови, у меня ныне обязательство пред тобой. Я потеряла дочь, что он заронил в меня, прежде чем она родилась. И я не твоя ма, и никогда ею не буду. Но…
Ведьма плоти запнулась тогда, бросив свой охотничий взор на палубу. Принцесса заговорила в тишину, голос её был сырым от скорби.
— Ниав Девятимечная была великой женщиной. Но не великой матерью. Она отослала меня от себя, когда я была девочкой, а когда я вернулась годы спустя, встретила меня лишь презрением. Черносерд отнял её у меня, когда отнял её трон. Но по правде… у меня никогда и не было матери по-настоящему.
Феба подняла глаза, проведя когтями по волосам.
— Я хотела бы узнать тебя, Рейн а Мэргенн. Если ты позволишь.
— Я хотела бы этого, Феба а Дуннсар. Очень.
Ведьма плоти раскрыла объятия, и Рейн шагнула в их кольцо, закрыв глаза, когда они обнялись. Глаза Диор сияли от слёз, и, когда пара разомкнулась, Феба полезла за пазуху и достала кожаный шнурок. Как и ошейник, что носила сама Феба, он был сплетён в прекрасный узор вечных узлов, обвитый вокруг маленького орешка.
— Таков обычай нашего народа, — сказала Феба, поднося ожерелье. — Нести семя в битву, чтобы нечто могло вырасти из земли, где мы падём. Но более того — нести надежду на будущее светлее и обещание дней зеленее.
Рейн улыбнулась, когда закатная плясунья повязала ошейник вокруг её горла, и пальцы её коснулись крохотного обещания жизни, что она ныне несла.
— Merci, Феба.
Ведьма плоти поцеловала Рейн в лоб.
— Благословение Лун, девочка.
Всё это мы наблюдали от поручня, настоящие глаза всё ещё к морю. Когда троица разошлась, мы остались недвижны, но мысли наши были бурей от всего этого. Феба а Дуннсар не была нам другом, и если она имела влияние на принцессу, она имела влияние на Диор. В грядущие ночи верность Грааля не могла быть разорвана надвое, ни сердце её — расколото пополам.
Лишь одно имело значение.
И вот, когда минуло время, мы поднялись на ноги и спустились на палубу, холодный ветер драл наши волосы. Ведьма плоти была теперь на корме, говорила с нашим капитаном — седым старым морским волком по имени а Коннелл, широким, как океан, глубоким, как лужа, с зубами целиком из золота. Охотничьи глаза следили за нами, пока мы проходили, вниз по винтовой лестнице под палубу. Доски скрипели, волны бились о корпус, когда мы остановились у двери Марин, поднеся костяшки, чтобы постучать.
— Я не могу этого сделать…
Шёпот донёсся изнутри — Матери, острый и яркий от боли. На звук её голоса отозвались голоса внутри нас; все те краденые жизни, все те приютившиеся души. Хор птенцов и медиа — Викторина Илон, Октавия и Дмитрий Дивок, Александра, Анастасия и Анна Честейн. За ними я могла чувствовать Алину Восс, одну из семи Принцев Вечности; вся её сила, вся её ненависть, вся её ярость разворачивались внутри меня. Но глубже, за яростью самой Душегубицы, я могла чувствовать его.
Наставник.
Мастер.
Чудовище.
— Ты сделаешь это, — раздалось шипение за дверью. — Никчёмный, неверный трус.
То был снова голос Марин, но изменившегося тембра, иного тона. И когда она заговорила снова и снова, казалось, её интонация, даже её выговор сдвигались, раз за разом, словно говорила она не одним голосом, а дюжинами.
— Держись курса. Прильни к вере своей. Уже недолго.
— Слишком долго, о небеса, помогите нам, так долго. Как, во имя Бога, ты это терпишь?
— Прекрати своё нытьё, все вы! Не трудились мы столетия, чтобы споткнуться об это, у самого горла финала. Вспомните всё, чему учила вас Иллия! И что висит на этих весах!
— Я хочу домо-о-ой.
— И скоро попадём. Все мы, любови мои, дорогие мои. В твои объятия, о Господи.
Шипение раздалось тогда, мягче прочих.
— Она знает. Лиат.
— Она не знает ничего и никого. Заткни свою болтовню сейчас же.
— Великий Вулфрик не стал бы наставлять глупцов. Коли он…
— Молчите все вы!
Тишина пала тогда, наши костяшки взметнулись быстро заполнить брешь. На звук нашего стука Марин позвала из каюты за дверью.
— Сладкая Селин?
Мы отворили дверь, опустив глаза.
— Прости моё вторжение, Приоресса.
— Никакого вторжения, дорогая Лиат. Войди по своей воле и будь желанна.
Мы низко поклонились, ступая внутрь. Каюта была обставлена скудно, пространство занимал тот огромный каменный гроб, в котором она спала под собором. Марин стояла перед ним, точно статуя в сердце каюты. Палуба под нами качалась с движением волн, но, хотя нам приходилось беспрестанно вновь удерживать равновесие, Матерь стояла прямо, как столп, недвижна, кроме юбок и золотых кудрей, словно ступни её были прибиты к палубе. Её бескровное лицо улыбалось, но мы всё ещё видели тени усталости, вырезанные под её глазами, нож острый блеск на тех безупречных чёрных шарах.
— Совета нашего искала ты?
Голоса внутри меня бормотали и пели — страх Матери, страх за нас самих, смятение мстительных мёртвых, — и лишь с усилием я заставила их умолкнуть. Оглядывая каюту, мы увидели военный сундук, книжную полку, умывальник и зеркало. Хотя любой смертный увидел бы себя отражённым там, зеркало показывало лишь каменный гроб в пустой комнате. Ни Марин. Ни…
— Селин?