Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 46)
Паренёк посмотрел на отца, неуверенный. Но тот сказал лишь:
— Мужайся, мальчик.
И вот, встретив глаза Грааля, маленький Финли кивнул. Улыбаясь, Диор бережно потянулась, и мальчик поморщился, когда она размотала его сломанную ногу из лубка. Кожа его была ужасно вздута и в пятнах — зараза уже пускала корни. Сохраняя лицо каменным, Диор потянулась к поясу, и мальчик заскулил, когда она вытащила кинжал. Вокруг нас я увидела, как напряглась Феба, как смотрит Матерь Марин, как тишина опускается на доки.
И кончиком клинка Грааль уколола палец своей изувеченной руки.
Кровь ярко выступила на кончике её пальца; рубиновая жемчужина, блестящая в тусклом рассвете. Запах был дивный, опасный, словно занавес небес откатили назад и солнечный свет моей давно украденной юности вновь засиял на моём лице. И с шёпотом утешения Диор размазала свою кровь по той гнойной коже.
На миг всё осталось как было. Я видела, как докеры перешёптываются меж собой, обмениваются настороженными взглядами. Но на наших изумлённых глазах синяки на коже того ребёнка вдруг померкли, нездоровая бледность залилась здоровьем. И, широко раскрыв глаза, маленький Финли медленно встал, пробуя вес и глядя на отца в изумлении.
— Па, гляди, я починился!
— Сладчайший Спаситель… — прошептал мужчина, слёзы вскипали на его ресницах.
Шёпот этот разнёсся по докам, и весь народ вокруг Диор опускался теперь на колени. Каждый глаз сиял огнём веры, каждый язык выдыхал молитвы Всевышнему. Марин встретила наш взгляд, улыбка изгибала её губы, когда кто-то в толпе затянул гимн славе небес. Другие тянулись коснуться края плаща Диор, когда она поднялась на ноги, морские ветры трепали её пепельные волосы.
— …Святая Дева?
Диор обернулась, нашла в толпе женщину лет сорока с лишним. Тоже оссийка — лицо изборождено тяготами, одежда сера от каменной пыли, рука в окровавленной перевязи.
— Я бы не посмела просить, н-но…
— Конечно, — кивнула Диор. — Конечно, я помогу тебе.
Женщина прошептала благодарности, чуть не в слезах, когда Диор приподняла её руку, размотала грязную повязку. Рана была ужасна; впору кончиться ампутацией. И всё же, как и прежде, от прикосновения её святой крови недуги женщины исцелились.
Она вскричала, вознеся руку к небу и призывая в свидетели, моля, чтобы благословения Божьи пролились на голову девушки. Народ собирался теперь вокруг Диор, грязные руки протянуты. Они молили её исцелить их недуги — не только раны от нападения, но от самой жизни, толкаясь и тянясь в страстном желании просто быть рядом с ней.
Толпа стала буйной, и Феба, казалось, готова была вмешаться. Но Грааль покачала головой, показав закатной плясунье, что всё хорошо. И, с блистающим ножом, с протянутой окровавленной рукой, Диор Лашанс принялась развязывать всякую боль в том окровавленном битвой городе. Её святым касанием изувеченные члены делались целыми, раздробленные кости срастались, ослепшие глаза прозревали. Чудо за чудом творила она своей красной рукой, раз за разом полосуя палец и ладонь, — исцеляя их недуги, как бы это ни ранило её саму.
Солнце взбиралось выше, толпа всё не редела, час делался столь поздним, что в конце концов мы подплыли к Марин. Наша Приоресса выглядела усталой, опираясь на одну из свай помоста, ресницы её опускались на щёки.
— Ты здорова, Матерь? — спросили мы.
Глаза не-дитяти распахнулись, и она моргнула раз, другой, прежде чем наконец сосредоточиться на нашем лице.
— Вечерница наша была долгой, дитя. Всё ещё пробуждаемся мы.
— Не пора ли нам прочь? Приливы не станут медлить.
— Время на сие мы можем уделить. С каждой пролитой каплей легенда её растёт. А легенда нам понадобится, сладкая Лиат, коли хотим мы выкроить нашему Граалю место на Пятисложном троне Элидэна и разорвать пелену навеки.
Мы кивнули, видя в том мудрость; слепой пыл, что пылал теперь в каждом мужчине, женщине и ребёнке на тех доках. Марин смахнула золотой локон со щеки, потёрла глаза и сжала переносицу.
— Ты будешь бдеть над ней в пути нашем впереди, Лиат. Тяжесть сна ещё лежит на плечах наших, и нам нужно будет отдохнуть время, прежде чем к силе мы возвратимся. Меж тем мы поставим тебя стражем над Граалем. Будь ей советницей. Храни её хорошо. И говори нам о всяком деле или слове, что могло бы тебя встревожить.
— Да будет воля твоя, Матерь.
— Ты служишь нам хорошо, добрая Лиат. Скоро все благословенные труды твои принесут сладчайший плод. В объятия Бога вышнего будешь ты и ноша твоя доставлены.
Я закрыла наши глаза, голоса в моём разуме шептали.
— Мы хотели бы этого. Очень.
— Имей веру, дитя. Уже недолго. Мы знаем сие.
Прошёл ещё час, прежде чем Диор закончила. Смертные Мэргенна были к тому концу совсем зачарованы, и если бы Грааль просто прошла по перекатывающимся волнам до «Искательницы Рассвета», они и то не были бы более поражены. Феба попрощалась с роднёй в последний раз, поцеловав в щёку маленькую Милу и попросив тётю Цинну говорить со Всематерями за Диор. Хоакин и прочие Развязанные Диор помогли ей спуститься в ожидавший баркас, Элайна обнюхивала и облизывала её окровавленную руку. Марин и я стояли теперь на носу, Рейн по правую руку Диор, Феба наконец забралась в баркас с явно неуютным выражением.
— Ты здорова, мадемуазель Феба? — спросил Хоакин.
— Не люблю лодки, — прорычала ведьма плоти.
— Тебе в детстве папу убила шхуна в маске, или…
— Я не умею плавать, ты, лилейно-белая нордская мразь!
— О. — Хоакин сверкнул бодрой улыбкой. — Что ж, не беда. Если упадёшь, я тебя спасу.
Феба осела на дно баркаса, чёрные когти на кончиках пальцев глубоко впились в планширь.
— Тронешь меня — переломаю тебе гребаные руки, мальчик.
— Не бойся, Феба, — сказала Диор. — Я тоже не умею плавать. Утонем вместе.
— Чёрта с два, — фыркнул Хоакин. — Я просто спасу вас обеих.
Диор слабо улыбнулась, Феба теперь искоса поглядывала на свою юную подопечную.
— Ты в порядке, Цветочек?
Грааль кивнула, потерев лоб.
— Просто чуть голова кружится.
— Не удивлена. Ты, верно, пролила полгаллона кларета там наверху.
— Оно того стоило. — Диор оглянулась на доки, где маленький Финли стоял с отцом, всё ещё махая. Улыбаясь, она подняла руку в ответ.
— Сан-Диор! — кричали они. — La demoiselle du Graal!
— Диор, — прошептала Рейн, широко раскрыв глаза. — Сладчайшая Дева-Мать…
Мы услышали странную ноту в голосе принцессы, шепчущей в благоговении. Природа святого дара Диор всегда была такова, что она могла исцелять раны других, но не свои. Хоть и могла она оттащить тело от самого края смерти своей кровью, собственное её тело заживало так же медленно, как у любого смертного. Она вскрывала свою кожу десятки раз, пока трудилась, мы видели это собственными двумя глазами. Но теперь…
— Твоя рука, — прошептали мы.
Подняв изувеченную ладонь перед собой, Диор широко раскрыла глаза. Ибо хоть пальцев её по-прежнему недоставало, порезы, что она вырезала, исцеляя тех людей на доках…
— Охренеть, — выдохнула она.
Раны Грааля затянулись.
IV
НА СЕРЕБРЁНОМ СТЕКЛЕ
И вот мы плыли на крыльях спасения, со всеми надеждами небес на наших плечах.
Мы быстро шли через Залив Волков, вниз вдоль западного берега Зюдхейма. Зимние течения катились студёные и всё к югу, ветры наполняли наши паруса до краёв. Но все знали, что поворот весны рано или поздно настанет, и каждый человек из команды «Искательницы Рассвета» был устремлён к тому, чтобы благополучно провести нас вокруг Мыса Ножей, прежде чем моря станут вероломны. За ним ждал залив Антуана, а за теми тёмными водами — столица Августин.
Святой клинок.
Конец этой чёрной пелены.
Как она и предупреждала, Матерь Марин всё ещё оправлялась от своего срока в Вечернице и держалась в каюте, отведённой для неё, — устройство, что устраивало смертных на борту «Искательницы Рассвета» как нельзя лучше. Доверие, что внушала Диор, было крепче стали, и тот факт, что Марин была в советницах у Диор, не ускользал ни от кого. Но не ускользала и истина, что Матерь и я обе были вампирами.
— Что вы пили?
Селин помолчала, подняв взгляд на Жан-Франсуа. Летописец продолжал писать, перелистывая то и дело назад несколько страниц, чтобы дополнить свой набросок Матери Марин.
— Зачем ты спрашиваешь?
— Любопытство? Вы не могли поить зубы друг другом из страха рабства воли. И, если только у тебя не было припрятанной в трюме горстки злосчастных порченых, не было там иных нашего рода, чтобы пожрать.
— Ты часто употребляешь это слово. Людоедка. — Селин склонила голову, хмурясь. — Но хоть сосуд и поглощается в причастии, душа грешника спасается в теле…
— Избавь меня от проповеди. Я спросил, что ты пила, мадемуазель Кастия. Я не просил краткой сводки о растленных обычаях твоего болезненного культика.
Селин подалась теперь вперёд, скрестив ноги под собой, локти на коленях.