Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 45)

Диор лишь покачала головой. В ответ Марин указала через двор, где вздымались руины собора Мэргенна. Почернелое солнце взбиралось над горизонтом, размазывая по рассветным дверям слабейший свет, и на них была изваяна повесть, древняя, как сама Единая вера, — крылатые серафимы неба и ада, разящие друг друга в вечной своей войне.

И тогда Марин заговорила, заставив содрогнуться каждый хребет на тех укреплениях.

— Фабьен Восс — слуга ада. Лизоблюд самого Владыки Бездны. По велению того чёрного принца истязали сына Божьего на его колесе, и по его зову трудится бессмертный его лакей доныне. Не ведаем мы, отчего Восс желает тебя. Лишь то, что служит он злу столь абсолютному, что Сам Бог изверг его из своего царства. Нельзя позволить ему завладеть тобой. И с этими храбрыми и прекрасными дочерьми подле тебя — думаем мы, он и не сможет. Ибо редко за наши годы видали мы столь славное и свирепое общество, как это. — Тот тёмный взор обошёл парапет, наполняя огнём каждую грудь. — Но дольше ждать Чёрного Льва Лорсона мы не можем. Хоть и горестно тебе, святое дитя, мы должны отплыть в Августин.

Диор вздохнула, потерев глаза. Она посмотрела на свою израненную руку, изувеченное клеймо Лилид, рубец напоказ всему свету. Так много уже отдала она, это дитя канав и лжи. Но когда она глубоко вздохнула и встала, я снова увидела в ней королеву.

— Скажи Хоакину и остальным. Время нам отплывать.

Принцесса поклонилась.

— Госпожа моя Грааль.

И с лёгким кивком Матери Марин она направила шаги к порту.

Последняя Лиат умолкла, глядя через бурлящие воды на летописца. Жан-Франсуа писал быстро, всякие несколько вдохов возвращаясь, чтобы закончить портрет Матери Чудовищ. Но когда тишина растянулась, наполняемая лишь шумом и лепетом той чёрной реки меж ними, вампир поднял глаза.

— Вы чего-то ждёте, мадемуазель Кастия?

Лиат глядела, тёмный взор мерцал тысячей точек преломлённого света.

— Какого-нибудь вздоха фальшивого дыхания? Какого-нибудь пробормотанного богохульства? Какого-нибудь знака, что ты понимаешь величину того, что мы только что тебе открыли?

— И что же именно вы открыли?

— Марго Честейн.

Жан-Франсуа подавил зевок, обмакнул перо.

— Что с ней?

— Она из Пятерых, — прошипела Селин. — О ком сказано в Заветах, как и о Фабьене; жрица богов ложных и заветов нарушенных. Ты многое, Жан-Франсуа, но не истинным слугой бездны мы тебя помечаем. Нам любопытно, каково это — узнать, что твоя создательница преданная служительница самого Владыки Ада?

Летописец усмехнулся, вновь обратившись к своему портрету Марин.

— И я должен поверить тебе на слово? — Летописец надул губы, постукивая по ним. — Ноно, даже не на слово, oui? Вместо этого мне следует довериться показаниям людоедки собственного рода, с восемью с лишним веками резни, пропитавшей её крохотные херувимские когти, и Бог весть сколькими крадеными душами, толкающимися за внимание в её малюсенькой башке?

— Матерь Марин не была ангелом, спору нет.

— Как и её создательница. — Жан-Франсуа фыркнул. — Марин была дитя выводка Иллии — тоже одной из этих Пятерых, oui? Если в этой лавине лжи есть хоть камешек правды, то основательница всего твоего культа тоже была лизоблюдкой Падшего.

— Иллия раскаялась перед смертью. Трудилась, чтобы искупить свой легион грехов. — Селин подалась вперёд, вперив в летописца взгляд. — Ты тоже можешь, Жан-Франсуа.

Клыки Жан-Франсуа блеснули, когда он запрокинул голову и расхохотался.

— И кто же станет моим исповедником, мадемуазель Кастия? Ты? Велеть Мелине принести вниз рясу священника и святую воду для обряда сокрушения? — Летописец поднялся с места, плюясь теперь. — Нет, это не сгодится, верно? Ибо при всей твоей мелочной проповеди и всём твоём фальшивом благочестии твой возлюбленный Всевышний ненавидит тебя так же, как ненавидит меня.

Жан-Франсуа унял себя, сел обратно, и отражение в глазах Селин показывало лишь пустой стул. Поправив шейный платок, летописец снова поднял перо.

— Направила шаги к порту, — процитировал он.

И через ту чёрную реку Селин вздохнула.

— Портунн был в суматохе, — сказала она. — Последние приготовления к нашему пути в столицу шли полным ходом. Мы шли бок о бок с Марин; Диор, Феба и Рейн впереди, толкотня народа расступалась перед Граалем, точно воды пред Сан-Антуаном. И, оглядывая помосты в сторону средства нашего отплытия, мы вынуждены были возблагодарить Всевышнего за его провидение.

Даже когда Мэргенн пал, когда угодник-среброносец, закатный плясун и вампир сшибались на стенах его дуна, Никита Дивок сражался, как демон. Но хотя весь двор его боялся, не все были ему верны. И в те последние мгновения немало Дивоков покинули своего сюзерена, предав клятвы крови в обмен на вечность.

Среди тех крыс был Драйганн, дитя выводка Лилид, хозяин флота Дивоков. Две дюжины боевых кораблей стояли на якоре у Портунна, и, когда старший отпрыск Лилид отдал приказ, те суда снялись с якоря и бежали, Драйганн и его псы в безопасности на борту. Корабли, что не могли укомплектовать командой, родичи затопили, отправив их на дно Залива Волков, — все, кроме одного. Великая трёхмачтовая боевая галера, чудом оставленная нетронутой, неповреждённой. Стояла на якоре в нескольких сотнях футов от берега, и ныне заявлена была за Красной Дланью Бога.

Носовой фигурой её была прекрасная дева в узорчатой броне, меч её простёрт вдоль бушприта. Паруса её были измараны тем же знаком, что метил дублеты и накидки верных Диор, — той чашей на фоне пламени. Некогда звалась она «Мародёр», но имя на её носу было счищено начисто и заменено другим, обещанием, молитвой обо всём, к чему ей вскоре предстояло плыть.

«Искательница Рассвета».

С солдатами вместо команды она могла нести более двух сотен бойцов на борту. Отряд переправляли к ней теперь, крики разносились по людным докам. Мы видели огромный каменный гроб Марин, плывший в баркасе вместе с ними, тот ангел, изваянный на его крышке. Плыть нам, конечно, предстояло по океану, а солёная вода не помеха нашему роду, какой является вода пресная. Но Матери всё же нужно было место для сна.

Родня Фебы была среди тех, кто грузил припасы для нашего пути, но горцы вскоре направятся обратно в свои горы. Их марш займёт месяцы, а теперь, когда Дивоки повержены, мы не имели понятия, дозволят ли их Всематери дальнейшую впутанность в «дела низин». Идолопоклонниками они, может, и были, но когти и клыки ведьм плоти разят родичей крови быстро, как серебро, и их войско было бы подспорьем в грядущей битве. Но по всей вероятности, они выбыли из игры навсегда.

Последняя Лиат нахмурилась.

— Проклятые язычники.

— И о них вы тоже отзываетесь так нежно. — Жан-Франсуа обмакнул перо и поцокал языком. — Просто не могу вообразить, отчего бы им отрекаться от удовольствия вашего общества, мадемуазель Кастия.

Селин закатила глаза, но укол пропустила мимо ушей.

— Мы ждали следующего баркаса, глядя, как одинокая чайка кружит над головой. Феба пошла попрощаться с роднёй, целуя в обе щеки большую урфуил, Бринн а Киллах, и одаривая кузена Брендана и тётю Цинну прощальными объятиями. Старая Цинна баюкала на руках светловолосую девочку — мы узнали в ней мадемуазель Милу, малышку, спасённую Габриэлем и Диор в Авелине, ныне, по-видимому, удочерённую Дуннсарами. Маленькая девочка глядела на нас широко раскрытыми глазами, прижимая к груди тряпичную куклу, и подняла одну руку в прощании.

Рядом с нами глаза Марин снова были закрыты, тонкие плечи поникли. Накануне вечером она кормилась пленённой грязнокровкой, осушив несчастного до пепла, но Матерь всё ещё казалась страшно хрупкой; обессиленной тем долгим столетием в Вечернице.

Грааль стояла с Рейн, и обе то и дело касались друг друга, словно желая увериться, что другая рядом. Мы видели слабую улыбку на губах Диор всякий раз, как соприкасались кончики их пальцев, румянец, поднимавшийся на щеках принцессы в ответ. И всё же, когда Диор оглядела суетливые доки, светлая от любви улыбка угасла на её губах.

Она приметила мальчика, сидевшего среди бухт каната и провизии. Был он оссийского рода, лет, может, семи-восьми, грязноволос и веснушчат. Он глядел на работников, но нога его была примотана к лубку окровавленными тряпками, зелёные глаза замутнены болью.

Позволив пальцам соскользнуть с руки Рейн, Диор побрела к пареньку. Глаза его расширились, когда она присела перед ним, и всё движение вокруг неё замерло.

— Как тебя зовут, garçon?

Мальчик попытался ответить, но, столь сражённый, сумел лишь похлопать губами.

— Ваше прощение, Святая Дева.

Диор обернулась к высокому оссийцу, стоявшему среди ныне неподвижных докеров.

— Я его па, коли будет вам угодно. Звать его Финли.

— Финли. — Улыбаясь, Диор обернулась к пареньку. — Хорошее имя.

Мальчик заговорил, тихий от благоговения.

— Оно значит Славный Воин.

— Уверена, ты славнейший. Но, похоже, ты повредил ногу, Финли.

— Он сломал её, Святая Дева, — объяснил отец паренька, сняв шапку. — В нападении, стало быть. Когда пиявки швыряли свои валуны на улицы Ольдтунна.

— Они и Лэйни достали, — прошептал мальчик. — Их камни расплющили её.

Грааль коснулась его руки, мягко от печали.

— Это была твоя сестра?

— М-моя кошечка.

— Мне жаль. — Диор смахнула грязные рыжие волосы с его глаз. — Хотела бы я вернуть её тебе. Но я могу помочь тебе, Финли. Если ты позволишь? Можно мне взглянуть на твою ногу?