Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 44)
Мрачное согласие пробежало по залу, и даже верная Бринн опустила голову. Феба посмотрела на тётку, золотые глаза молили.
— Тётя Цинна…
— Ты должна понять, Феба, — сказала старуха. — Цена этой битвы была безмерна. Знаю, ты веришь в эту девочку. Я тоже вижу в ней огонь. Но мы не можем идти на Августин и рисковать всем, что у нас осталось, не спросив прежде Всематерей.
— На это уйдут месяцы, — прошипела Феба.
— Значит, уйдут месяцы, — прорычал Ангисс. — Я-то уж точно поставлю совет мудрейших и старейших наших выше слова трупа.
Феба оглядела зал, но в своей родне видела лишь сомнение, недоверие. По правде, их безверие трудно было ставить им в вину. Цена, что взяла битва при Мэргенне с горцев, была ужасна. И они, в конце концов, были безбожными язычниками.
Но всё же одна дочь Лунного Трона хранила веру.
— Что ж, я сдержу свою клятву.
Феба повернулась к Диор, и охотничьи глаза её пылали.
— Я уже поклялась. Кровью моего сердца пролитой. Я твои когти и зубы, Цветочек. И если моей кровью, моим даром или дыханием можно сохранить тебя, я отдам всё на службе тебе. И коли это и есть курс твой, я встану на него рядом с тобой.
С этими словами ведьма плоти преклонила колено.
— La demoiselle du Graal.
Марин также опустилась на колени, шепча благодарения Богу. С тем же на наших истерзанных губах я преклонилась, указательный и большой пальцы к нашей груди. Хотя горцы остались непреклонны, бледно-голубые глаза Диор обвели прочих людей в той комнате — воинов, и принцесс, и древних крови, что преклонили перед ней колени. И, пока она глядела на них, я увидела, как искра веры, что она так долго сдерживала, наконец вспыхнула огнём. Прекрасный дар — когда в тебя верят другие, грешник. Совсем иная благодать — верить в самого себя. Но там, в той комнате, я увидела, как оно разверзлось — всё святое обетование, вложенное в это дитя, ныне расцветшее в полную силу. И впервые за столько времени, сколько она могла припомнить, Селин Кастия с нетерпением ждала рассвета.
— Ладно.
Диор вздохнула, поднимая Рейн на ноги.
— В Августин.
III
ОТ РАН СИХ
Мы ждали Габриэля так долго, как только могли.
Неделя прошла с воскрешения Грааля, и Мэргенн стал городом, сильно переменившимся. Мы стояли на укреплениях дуна, глядя, как люди снуют по его улицам, точно муравьи, руки полны поклажи, повозки нагружены. Лицо Марин было безмятежно, чёрный взор блуждал по океану, что нам вскоре предстояло пересечь, морские ветры трепали золотые кудри у её щёк. Диор была куда менее картиной спокойствия; она мерила потрескавшийся камень шагами, заложив руки за спину, широко раскрытые голубые глаза всё уплывали к северу. На ней был синий плащ, накидка из бледного волчьего меха и стальной нагрудник, заново вычеканенный тем же знаком, что был теперь вышит на сотнях накидок её почётной стражи на улицах Портунна внизу.
Чаша на фоне поля пламени.
— Прилив ждать не станет, Диор. А мы и так прождали слишком долго.
Это говорила принцесса а Мэргенн, опершись на парапет со скрещёнными руками, веснушчатые щёки разрумянились от кусачих рассветных ветров. Ради предстоящего пути она оставила свои королевские наряды — в кожаных бриджах и сапогах до колен, в кольчужной рубахе и накидке двух оттенков зелёного, расчерченной чёрным и синим, расшитой волками и девятью мечами её клана. Длинный клинок из сребростали, снятый с мёртвого сына Сан-Мишона, висел у её пояса, а каштановые волосы были заплетены в долгую боевую косу.
— Он придёт, — настаивала Диор. — Я знаю.
Рейн вздохнула, взяв руки младшей девушки в свои.
— Он думает, что ты мертва, любовь моя.
— Мне плевать, — прошипела Диор. — Габ меня не бросит. Он обещал.
Мы стояли безмолвно, как камень, но голоса в моём разуме гомонили, лепетали; какофония, которую трудно было обуздать. Пойми, они были там всегда, маркиз, — те души, что я несла в себе, шепчущие в моей тьме. Но за последние несколько ночей в присутствии Марин я приметила, что они стали куда громче. Я слышала теперь каждую из них, не просто море голосов, но отдельные, яснее, чем когда-либо прежде. По правде, они стали так громки, что мы были рады, когда Диор велела нам покинуть дун и поохотиться за моим неверным братом. Но…
— Ты не нашла его следов? — потребовала она, обернувшись ко мне. — Совсем никаких?
— Нет, chérie.
— Ты сказала бы мне, если бы нашла?
Чёрные глаза горели в глубине моего разума. Марин всё глядела на море.
— Я сказала бы тебе. Мы не нашли и знака Габриэля, Диор. Клянусь моими душами.
Она нахмурилась при этом, обхватив себя руками, и снова принялась мерить шагами парапет. Внизу, в Портунне, звонили колокола, крики разносились среди шёпота волн, высоких воплей тоскующих чаек. Рейн глянула на меня, поджав губы.
— Диор, мы должны отплыть в Августин. Капитан а Коннелл говорит, что нам нужно обогнуть Мыс Ножей до весеннего таяния. Течения переменятся, моря…
— Феба послала своих лучших следопытов по следу Габа. Они вернутся с вестями, я знаю.
Принцесса а Мэргенн словно готова была спорить, но тут мы услышали мягкую поступь по камню. Диор уловила её тоже и обернулась, когда Феба а Дуннсар поднялась по осыпающимся ступеням на наш помост. Она зыркнула на меня, но всё же удостоила лёгким кивком Марин — горцы, помни, были народом, что чтит мудрость матриархов, и у Фебы хватало рассудка признать, что в той твердыне не было никого столь же досточтимого, как сама Марин.
— Феба, — выдохнула Диор. — Какие вести, ты…
— Никаких, Цветочек. — Ведьма плоти посмотрела на север, и голос её был тосклив. — Долго мы искали. Долину, реку и лощину. Но не нашли ни знака Габриэля.
— Ну не мог же он просто исчезнуть!
— Бури бушевали свирепо эти дни, Диор. Старые следы. Свежие снега. Не зелёные новички Чёрный Лев и его спутники в лесном деле. А мой народ рвётся домой.
Грааль опустилась на корточки, проведя изувеченной рукой по своим кудрям.
— Ебать мой рот…
Рейн обменялась взглядом с ведьмой плоти.
— Диор…
— Я знаю, что ты скажешь, — отрезала Грааль. — И это может звучать как мудрость. Но Габриэль де Леон сражался рядом со мной дольше любого из вас. Он обрушил стены этого целого гребаного города, чтобы вернуться ко мне, и повернуться к нему спиной сейчас…
Она покачала головой, глядя на восток.
— Может, это и мудро. Но это просто неправильно.
— Мой отец сгинул от чумы, когда я была ребёнком.
Все обернулись к Марин, всё ещё стоявшей лицом к океану. Затенённые глаза её были закрыты, словно после столь долгого пребывания во тьме той гробницы она всё ещё силилась держать их открытыми. Голос её был голосом маленькой девочки, но слова несли вес, неоспоримый.
— Мало знала я человека, что создал меня. Но даже когда я падала в объятия проклятия, всё искала я образы, что встали бы на его место. Столетия я охотилась. За наставником. За опорой. Я думала, что дыру в сердце моём можно заполнить, если найду подходящего человека ей впору.
Марин открыла глаза, глядя теперь на Диор.
— Однажды скоро узнаешь ты то же, что и мы, — нет никого, кто мог бы заполнить эту пустоту, кроме Отца вышнего. И всё же ведаем мы, отчего ты любишь этого человека. Не кровь твоя, но всё же семья твоя.
Диор закусила губу, глаза её сияли.
— Oui.
Марин кивнула и, подняв руку, укусила своё запястье. Запах древней крови ударил нас, точно меч в грудь, и внутри нас тот хор душ запел, и ни один не громче, чем он. Матерь источила единственную дрожащую каплю из раны, и та капля сложилась в мотылька, маленького и багряного, и не упала, а вспорхнула в омытые бурей небеса над нами.
— Мы ещё не то, чем были, святое дитя. Слабы от долгого сна. Отяжелели от утраченных лет. Эта крупица нас сгинет со временем, осыплется в пепел и вечность. Но покуда она длится, мы отдадим ту малую силу, что у нас есть, на поиски его, человека, которого ты хочешь видеть на месте отца твоего. Не упокоимся мы, пока он не будет найден, а весть о твоём воскрешении не подарена его изумлённым ушам.
Диор втянула дрожащий вдох.
— Merci, Марин.
Матерь слабо улыбнулась.
— Не благодари, святое дитя. Слёзы твои говорят больше слов. Но ныне ты должна обратить очи свои в лёд и закрепить решимость булавками хладного адаманта. Восс и его легион всё ближе к Августину. Если не завладеешь ты святым клинком и троном Элидэна к Празднику Девы, мир сей пребудет во тьме вечной.
То была отрезвляющая мысль, заставившая замереть всех на тех укреплениях. Рейн закусила губу, и её фейские глаза упали на Матерь.
— Зачем Фабьену Августин, Марин? Он ведёт свою войну уже больше десяти лет, идёт из Тальгоста, всё на восток. Отчего он так одержим столицей?
— Одержим — верное слово, дочь Девяти Мечей. Когда отдаёшь свою душу, бренные атрибуты власти — всё, что остаётся. Сколь бы пусты ни были они на весах.
— Ну а зачем ему я? — потребовала Диор. — Вечный Король охотится за м…
— О святое дитя, не зови его так. Восс не король. Он прихвостень. Раб худородный. Неужели не ведаешь ты, какому господину он служит? Как и все те жрецы, что убили сына небес? Какой завет, мнишь ты, они нарушили? Какому ложному богу, мнишь ты, поклонялись?