Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 30)
— Désolé26. Это было жестоко с моей стороны. Ты просто делаешь свою работу.
— И довольно скверно, похоже. — Губы Сантьяго скривились в добродушной улыбке. — Но я не в обиде, шевалье. В жизни важно не то, что мы говорим, а то, что мы делаем. А ты сделал очень много для людей этой империи. В тебе великая доброта, Габриэль де Леон. Плащ твоего отчаяния не может вполне её скрыть.
— Ты напоминаешь мне священника, которого я знавал. Доброго брата из Сан-Гийома по имени Рафа, что давал мне терпеливые советы, невзирая на моё отсутствие манер.
Вздохнув, я протянул руку.
— Прости меня. Молю.
Епископ глянул на розы и черепа на моей коже, отливавшие металлом в свете свечей. Улыбнувшись, он взял меня лишь за кончики пальцев, и хватка его была слабой и краткой.
Но я сомкнул левую руку вокруг его правой, сжав теперь обеими, и моя серебряная семиконечная звезда прижалась к его коже. Старый епископ улыбнулся напряжённее, голубые глаза блеснули, как трескающееся стекло, и наконец выдернул пальцы.
— Хватка воина, — усмехнулся он, потирая кожу. — Весьма впечатляюще.
Я усмехнулся в ответ.
— Иногда забываю собственную силу. Merci за твою мудрость. Не стану отвлекать тебя от приготовлений.
Старик кивнул и с поклоном двинулся по проходу к Шарлотте, опираясь на посох. Я смотрел на кузину, а шут теперь глядел в мою сторону. И, бросив последний взгляд на пылающего тёзку, я зашагал из собора.
Мысли мои были бурей, те шёпоты отдавались эхом за спиной, пока я шагал сквозь закатные двери Le Dôme. Но почти тотчас, едва я переступил порог, жажда моя вернулась, выскользнув из тьмы, точно змей, и взгромоздившись на моё плечо. Она была со мной, пока я бродил по улицам Леона, его тавернам и настилам, и затравленные мысли были моими единственными спутниками, поднимаясь теперь, точно сумеречные тени, пока я взбирался обратно по дороге утёса.
Она тяжело давила мне на спину сквозь залы деда, но сердце моё было ещё тяжелее от всего, что я повидал в тот день. Предательство Батиста. Страхи Лаклана. Трещины, раскалывающие горы, на которые я опирался спиной. Я вышел в передний двор и оттуда к конюшне, миновав людей на страже с мрачным кивком и взглядом на сталь в их руках. И, ступив во тьму, я поискал друга.
— Аарон?
Я обшарил сумрак, стропила наверху, сердце колотилось, но не нашёл и следа.
— Аарон? — окликнул я снова.
— Я з-здесь, Габриэль.
Я пошёл на голос, слабый и тихий, сквозь вонь конского навоза в тени на задах конюшни. И там я нашёл его, скорчившегося в своей тьме, портрет совершенного страдания. Руки Аарона были обхвачены вокруг живота, губы оттянуты от клыков, он боролся с тем же пожаром, что расцветал теперь во мне. Он встретил мой взгляд, тени адского голода выгравированы в его собственном, когда он прошептал:
— Ты в-выглядишь точно так, как я с-себя чувствую.
Я опустился на колени в грязь рядом с ним, встретив тот затравленный взгляд. В ужасе от того, что скажу. От того, что это будет значить. Но зная, что всё равно должен говорить.
— Брат… я должен тебе кое-что сказать.
XII
ПАДШИЕ АНГЕЛЫ
Ночь пала на Город Львов к тому времени, как я закончил свой рассказ.
Солнце утонуло за краем мира, колокола созвали верных в Le Dôme, но я сидел в смраде навоза и лошадей, объясняя всё, что повидал в тот день. Ярость Аарона была ужасна, медленно разгораясь в льдисто-синих глазах, пока я говорил о Батисте и Кортесе в объятиях друг друга, о предложении, что он сделал мне после. И когда я закончил рассказ, Аарон поднялся на ноги и выплюнул три слова, сочащиеся убийственной яростью.
— Этому конец.
Мой предостерегающий крик потонул в треске расщепляемых брусьев, когда Аарон швырнул себя в воздух, вылетев, точно пушечное ядро, сквозь кровлю конюшни. Я взревел вновь под градом черепицы и щепы, выбежав в вечерний ветерок и крики перепуганных жандармов, указывавших на тень, что теперь летела над крышей замка.
— Бейте тревогу! — раздался крик.
— Холоднокровка на свободе!
— Аарон! — взревел я, бросившись за ним. — Аарон, ради всего святого, СТОЙ!
Лейтенант Матьё вышел из караульни, выкрикивая моё имя, но я уже сорвался, метнувшись вверх по стене замка и карабкаясь следом за другом. Аарон швырнул себя на тыльные стены, стражей отбросило в стороны, и валы трескались, когда он приземлился, точно гром. Он глядел на раскинувшийся внизу город, чьи камни были окрашены кроваво-красным в гаснущих сумерках. Он не ходил по её улицам и не ведал, где найти свою цель. Но сумеречная месса в Городе Львов была обязательна для горожан, и к тому великому собору Аарон обратил взор, бросившись в ночь.
Улицы были безмолвны, дома, и залы, и лавки, и загоны — все опустели. Окна Le Dôme пылали светом свечей, гимны звенели внутри. Снаружи тот легион каменных ангелов нёс дозор вокруг его стен, поставленный оберегать его от всякого зла. Но с неба меж них пала чёрная тень, приземлившись с ударом столь громовым, что плиты Le Chemin des Anges раскололись, как стекло. Фигура поднялась из обломков, плащ вздымался на солёных ветрах, пока она ревела со всей яростью преданного мужа.
— ФЕРНАНДО КОРТЕС!
Гимн внутри собора осёкся. Аарон хлестнул кулаком, разбив статую ближайшего ангела — мрачного Мане с его ухмыляющимся черепом и злыми косами. Удар был ужасающим, и со стоном раскалывающегося камня Ангел Смерти качнулся, точно пьяница при последнем зове, и рухнул на плиты с ГРОХОТОМ.
— ГДЕ КОРТЕС?
Тишина зазвенела теперь внутри собора, и один из жандармов вышел из рассветных дверей — юнец с длинными тёмными волосами и пушком на подбородке. Он вскрикнул, когда Аарон сокрушил ещё одну статую: милую Кьяру, слепого Ангела Милосердия, что пала, точно вяз под топором дровосека, и разбилась о плиты.
Тревожный рёв юнца раскатился в ночи, и больше людей теперь выходило из собора, крики «Холоднокровка!» отдавались по Пути Ангелов. Высокая фигура проталкивалась сквозь охваченную паникой толпу у рассветных дверей, тёмные глаза распахнуты.
— Аарон? — вскричал Батист. — Ради всего святого, что ты делаешь?
— Где он? — потребовал Аарон. — Где твоя гребаная шлюха, муж мой?
— Аарон, прошу…
Песнь тяжёлых сапог зазвенела по разбитому булыжнику, когда прибыли первые из солдат с горящими факелами и обнажёнными клинками в руках. Они окружили моего брата, лбы измазаны пеплом, обрывки писания на устах. Но Аарон двигался, точно полуночный ветер, страшная сила и ярость спущены с цепи, и он расшвыривал их, как соломенных чучел. Он обезоружил первого глупца, бросившегося на него, — того храброго темноволосого юнца, что поднял тревогу, подхватив его, точно тряпьё и мякину. Сокрушая кулаком новых солдат, Аарон проревел свою ярость и боль в ночь. И, пока верные смотрели в ужасе, а возлюбленный — в муке, Аарон наконец поддался чудовищу внутри: раскрыл рот широко и вонзил клыки глубоко в горло юнца.
Парень закричал от боли, горожане — от ужаса, а Аарон рычал, глотая первую человеческую кровь, что выпил за месяцы. Юнец был напряжён, как три тетивы, ресницы трепетали на щеках, когда экстаз Поцелуя овладел им, но у Аарона не было времени напиться вдоволь. Один глоток, второй, затем третий — и парня отшвырнуло обратно к товарищам с хрустом. Луки разбивались, клинки раскалывались, голос моего брата звенел чудовищной яростью и дарами его бессмертного отца разом.
— Думаете сразить владыку ночи столовыми ножами да горящими прутиками? — проревел он. — Бегите обратно в свои лачуги, сыны Леона, и молите Бога, чтобы я вас не нашёл! Я ад восходящий! Я смерть торжествующая! Узрите меня и…
— ДЕ КОСТЕ!
Рёв Лаклана раскатился над сумятицей — кричащими женщинами, бегущими ногами. Аарон обернулся и увидел моего старого ученика, выходящего из Le Dôme, лицо искажено яростью. Шарлотта стояла подле Лаки, взгляд кипел ненавистью. Жандармы теперь пятились от Аарона, в ужасе от даров его крови. Но Лаклан стоял, точно гора. При нём не было ни клинка, ни колесцового пистолета — нам ведь так и не вернули оружие. Но руки его были сжаты в твёрдые, как камень, кулаки, когда он смотрел на моего старого друга в упор. Взгляд его уплыл от павшего юнца к кровавой слюне, свисавшей с подбородка Аарона.
— Истинное лицо наконец явлено, — выплюнул он.
— Это не твоя забота, маленький оруженосец, — прошипел Аарон.
Лаклан зашагал вниз по ступеням собора, подбородок низко, и зарычал.
— Это всегда было моей заботой. Я предупреждал Габа, что до этого дойдёт.
И, скрючив пальцы когтями, он сорвал плащ и рубаху, обнажив чернила под ними.
Эгида его была серебряным огнём, пронзавшим ночь, точно сотня копий. Руки его пылали ангелами — Рафаэль, Эйрене, Мане, Эванджелин. Мечи и розы украшали рёбра, портрет Девы-Матери и младенца-Спасителя — на трепещущем железе живота. Но герб его крови пылал ярче всего — тот медведь и разбитый щит Неистовых, горящий теперь в глазах Аарона, когда вампир сделал один дрожащий шаг назад.
— Хавьер Перес, — выплюнул Лаклан.
Аарон зашипел, губы капали красным.
— Что?
Лаклан зашагал теперь к Аарону, серебряные каблуки хрустели по растрескавшимся плитам, и с каждым шагом он рычал новое имя.
— Араш Са-Пашин. Филипп Волк. Максим Са-Шайпр. Тома Тайёр. Куртис Башня. Антони и Дугган а Сайв.