Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 22)
— Папа́.
— Пейшенс.
— Я не вижу. Здесь темно, папа́. Так темно и так холодно.
— О боже…
— Почему ты меня не защитил? — Кровавые слёзы катились по её щекам, капая на половицы. — Ты обещал всегда меня защищать.
— Мне так жаль, малышка. Я пытался.
По коже моей застучало, мягкая барабанная дробь нарастала, и запах накатывал волнами. Слёзы её обратились в дождь, понял я, — дождь из крови, потоки багрянца теперь лились пеленой из тьмы наверху. Он окатил мою дочь насквозь, окатил и меня, гром сотрясал скрытые небеса. Пейшенс звала меня, как делала в детстве, плача в ночи, когда гром становился громче. Я пытался дотянуться до неё, продираясь по своей затопляемой постели, и песнь, которую я ей пел, отдавалась эхом под рёвом красной бури.
Тёмный силуэт навис позади неё, поднявшись меж дождевых капель. Я увидел фарфоровую улыбку, длинный красный плащ, волосы цвета полуночной синевы. Я крикнул в предостережении, когда Селин сдвинула в сторону свою маску, явив жуткие черты под ней. Кожа на нижней половине её лица и горле была содрана, челюсть — голая кость, рот полон бритвенных зубов.
— Селин, нет!
Сестра прижала ладони к плечам моей дочери, мёртвые глаза прикованы к моим, и зашипела со всей ненавистью преисподней.
— Эт-той кровью обретём мы жизнь вечную.
Я закричал, когда она раскрыла рот, и клыки те были нескончаемым множеством, заполнившим весь мой горизонт. Но тут горло Селин вздулось, челюсть растянулась, мёртвые глаза распахнулись. И из тёмной бездны той ужасной пасти выскользнул змей, длинный, красный и гладкий, чешуя сверкала, как рубины, а глаза горящего пламени были устремлены на мои.
— ГАБРИЭЛЬ, — прошептал он.
— ГАБРИЭЛЬ.
— Подъём и сияй, шевалье!
Голос вырвал меня из тьмы, занавеси моего будуара отдёрнулись, впуская сквозь окна полосу кровавого света. Тусклое солнце мертводня доковыляло высоко над горизонтом, силуэт обрисовался на его фоне, тёмные косы и бледная кожа, и на миг мне почудилось, что я притащил сестру обратно через завесу сна.
— Идём, соня. Весь город ждёт.
Я нахмурился, сердце громыхало, пока кошмар таял, и я понял, кто эта женщина.
Мадемуазель Одетта…
— Светлого рассвета, шевалье. — Служанка усмехнулась. — Хотя рассвет, боюсь, давно миновал.
Я вдавил костяшки в глаза, веля жутким остаткам того сна сгинуть. Проведя дрожащей рукой по волосам, я оглядел комнату, смутно припоминая события вчерашнего пира: четыре бутылки вина, которыми я топил жажду, прежде чем удалиться в опочивальню, что подарил мне дед. Будуар мой был роскошен, сплошь красное дерево и полированная кожа, затейливая кровать с балдахином, достаточно большая, чтобы в её сердце потерялось стадо сосий. Я медленно сел, морщась от света.
— Семеро Мучеников… Который час?
— Около полудня. — Мадемуазель Одетта метнула мне поддразнивающую улыбку, подвязывая занавеси. — Добрый брат Лаклан послал меня поглядеть, дышишь ли ты ещё.
Я застонал, пульс утихал, сон таял в мрачном свете дня. И всё же тот запах держался, та кровь, прекрасная, сводящая с ума, горящая в нутре так ярко и явно, что я проверил кожу, не вправду ли те красные дожди меня вымочили.
И, моргая снизу вверх на служанку, хлопотавшую у драпировок, я медленно осознал.
У юной мадемуазель Одетты была лунная пора.
Эта мысль послала непрошеный трепет по коже, вниз по покалывающему хребту, и осела гудением у меня в чреслах. Я закрыл глаза от вида её, голова всё ещё гудела после загула, силясь не думать, как легко было бы…
— Идёмте, шевалье, ваши товарищи ждут.
Служанка стянула с меня одеяла, намереваясь поднять с постели. Игривая улыбка скривила её губы и раскрылась в ахе, когда она поняла, что я сплю под ними нагой. Пока она, запинаясь, извинялась, взгляд Одетты уплыл ниже, и горячий румянец залил её щёки. Запах её крови наполнял комнату, в конце концов, а состояние моё стало несколько…
— Воодушевлённым? — спросил Жан-Франсуа.
Последний угодник-среброносец пригубил вино, смущённый.
— Весьма.
— Грубоватое пробуждение во всех смыслах.
Габриэль фыркнул.
— Я-то уж точно так подумал. Но, когда Одетта увидела, что ждёт под теми покрывалами, она не отвела взгляд, как я ожидал бы. Вместо того взгляд её задержался, впивая рисунки на моей коже, шрамы и мышцы, вверх, вверх, к глазам, что теперь смотрели на неё.
— Не возражаешь? — спросил я, подняв бровь.
— …Нет, — просто ответила она.
— Это всё, мадемуазель? — спросил я, уже хмурясь.
— Если вам угодно. — Тёмные глаза пронзили мои, её запах целовал мне язык. Взгляд мой метнулся к её горлу, украшенному чёрной шёлковой лентой и золотым медальоном.
— Мне было бы угодно, — рыкнул я. — Au revoir22, мадемуазель Одетта.
— Au revoir, шевалье.
С безупречным реверансом Одетта выскользнула из моего будуара, лазурное платье шелестело, как старая летняя листва. Я всё ещё чуял её, слышал её пульс, что участился, когда она вновь сунула голову в дверной проём, глянув на золотой колокольчик на моём прикроватном столике.
— Звоните, коли будет нужда.
Жан-Франсуа цокнул языком, перевернув новый лист в томе.
— Жадная маленькая потаскушка.
— Я уже говорил тебе, летописец. Людей влечёт к тьме внутри бледнокровок. Точно так же, как их влечёт к вампирам, что нас сотворили. Одни нас презирают, другие обожают, но никто не остаётся равнодушным. И не то чтобы я бренчал на собственной лютне, но я был своего рода легендой.
— И всё же. Добрая мадемуазель вела себя довольно бесстыдно, oui?
— Кому бы говорить, мать твою, вампир.
— Вообще-то мне, — сказал летописец, разглаживая страницу.
— Ты ценишь плоть дешевле воды, — нахмурился Габриэль. — Ты вчера дал мне Дарио. Предлагал и Мелину. Ты, без сомнения, переспал с каждым рабом, что тебе служит, и с радостью предложил бы их всех мне, реши ты, что тебе выпадет шанс поглядеть. Или поучаствовать.
Маркиз усмехнулся.
— Ты говоришь, как моя мать. Но в одном ты заблуждаешься. Ибо, хотя я и впрямь безнадёжный гедонист, мне за это нисколько не стыдно.
Жан-Франсуа обмакнул перо, постучал золотым кончиком о край бутылочки.
— …Это предложение, кстати, ещё в силе.
Габриэль стиснул зубы, пригубил вино. Взгляд Жан-Франсуа уплыл к полоске света под дверью камеры. К тени женщины, притаившейся снаружи.
— Жаждешь?
— Я вышел чуть позже полудня, — продолжал угодник-среброносец. — Свежевыбритый и хорошо отмытый после месяцев нескончаемой грязи. Лаки был внизу, Шарлотта расхаживала рядом, и глаз её встретил мой, когда я спускался по парадной лестнице. Кузина по-прежнему была одета как воин: длинный сюртук женского кроя, бриджи, а не юбки, волосы струились до пола. Лоб её всё ещё был отмечен пеплом, и она держала длинный свёрток, завёрнутый в промасленную ткань.
Я кивнул.
— Доброго утра, дама де Леон.
— Полдня прошло, — нахмурилась Шарлотта. — Я уж начала думать, что ты мёртв.
— Отсюда чувствую твоё разочарование.
— Та ещё гулянка вчера, брат, — улыбнулся Лаки. — Как голова?