Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 21)

— Довольно, Каспьен.

Заговорил барон, и тёмно-серые глаза его теперь устремились на шута. Голос его был глубок, как океаны, и то малое движение, что было в зале, сменилось неподвижностью — всё, кроме, разумеется, того дурня на шаре, что всё жонглировал, кланяясь.

— Мой барон. — Водянисто-голубые глаза обратились ко мне, накрашенные губы скривились. — Шевалье.

Я с миг хмурился, грезя, как упрятал бы эти кинжалы в ножны в форме идиота. Но, вспомнив, где я, обернулся обратно к хозяину.

Понятия не имею, чего я ожидал. Когда я был мальчишкой, мой дедушка был фигурой далёкой ненависти — злым старым псом, что отнял у моей мамы право рождения и обокрал моё собственное. С годами, когда я вырос, моя ненависть остыла, затвердев из ярости в презрение. Я и сам стал отцом за те годы и мог не более вообразить, как поворачиваюсь спиной к своему дитяти, чем как вырезаю собственное сердце из груди. Но, по правде, я полагал этого человека давно мёртвым. Горьким, надломленным старым скелетом, что умер в одиночестве, кляня гордыню, что велела ему вышвырнуть единственную дочь на холод.

Но, хотя человек предо мной и был стар, мешком костей он не был. Жеррар де Леон выглядел таким же высоким, как я, и, без сомнения, столь же широким в молодости. Длинные его волосы выцвели из чёрного в седой, но всё ещё были густы, невзирая на годы. Руки его были в морщинах, но не дрожали, когда он поднял ко мне кубок, и глаза того же оттенка, что у моей мамы, блестели над краем.

— Светлого рассвета, шевалье. Шлю тебе и твоим радушный приём в моём доме.

— Доброго утра, барон. — Я поклонился, отвечая на его учтивость. — Благодарим за гостеприимство и шлём наилучшие пожелания в этот день твоего святого.

— Merci.

Взгляд деда блуждал по моим спутникам мгновение, прежде чем вернуться ко мне. В отличие от всех прочих в зале, Жеррар не носил маски — словно был выше игры, в которую велел играть другим. По слову шута менестрели завели новую песнь, и нрав мой вспыхнул, когда я понял, что мелодия, которую он заказал, — «Лев среди листвы». Но, хотя менестрели и ринулись в похабную балладу с упоением, добрая половина зала теперь внимательно слушала, а другая половина, без сомнения, кляла, что сидит слишком далеко, чтоб расслышать.

— Мне сказали, ты пришёл к моей двери по неотложному делу державы?

— Нам нужен твой горн, добрый барон. La Forge de San Javon.

Один медленный взмах век.

— Мой горн.

— Мой клинок, Пьющая Пепел, повреждён. Брат мой Батист верит, что сможет починить её, но звёздную сталь можно ковать лишь пламенем непревзойдённого жара. И боюсь, лишь клинок из звёздной стали сгодится в грядущей охоте.

— Охоте, говоришь.

Я кивнул, набрал полную грудь воздуха.

— Я намерен сразить Фабьена Восса.

Ропот прошёл по бальному залу, точно волна по штормящему морю. При упоминании того грозного имени епископ осенил себя колесом, менестрели вновь смолкли, а тот шут наконец застыл, и ножи попадали на пол, пока он таращился.

— Вечный Король. — Дед погладил подбородок в звенящей тишине. — Если судить о человеке по тому, каких он выбирает врагов, ты и впрямь человек достойный.

Я набрал воздуху для ответа, но горло вместо того сжалось. Нутро вывернуло вбок, пламя рвануло вверх к громыхающему сердцу. Я понял, что, роняя ножи, тот болтливый болван порезал палец, и кровь теперь ярко выступила на коже. Шут надул губы, глядя на неё, сжимая большим пальцем, пока на кончике пальца не набухла яркая жемчужина багрянца. Я уставился, рот наполнился слюной, зверь во мне забился о прутья своей клетки. Казалось, прошла земная вечность, все звёзды на небе выгорели, как свечи, прежде чем этот мелкий засранец наконец сунул палец в рот, чтобы дочиста его обсосать.

— …Шевалье?

Я обернулся обратно к деду, заговорив тихо, чтобы скрыть клыки в дёснах.

— Я не притязаю на достоинство, барон. Но в делах истребления нежити я своё дело знаю.

— И всё же моя внучка сообщает, что одну такую ты привёл к моей двери?

Я ощутил во рту прах, сглотнул пепел. Я всё ещё чуял ту кровь, красную, яркую и…

— Мой брат по мечу, Аарон. Б-бывший угодник-среброносец, обращённый всего несколько месяцев назад. Тьма заявила на него права, но он ещё не пал ей. Я ручаюсь за его поведение собственной жизнью.

Шарлотта усмехнулась на это, обменявшись тёмным взглядом с епископом. Барон посмотрел на Лаклана, на Батиста, обратно на меня, и, хотя лица его не скрывала маска, всё же казалось, он носит её. Я снова подумал о маме, о ярости, что, верно, пылала в сердце этого человека, когда он швырнул её прочь от своего очага — беременную ублюдком, которого впоследствии будут воспевать в каждой таверне от Веллены до Ашеве, прежде чем он втащит их имя в позор.

Он держал меня за горло, и мы оба это знали. Если хоть что-то от той старой злобы осталось…

— Ты вполне здоров? — спросил он.

— Я… Выпить было бы весьма кстати, барон.

— Прости меня. Я никудышный хозяин. Да и время тостов, полагаю.

Дед щёлкнул пальцами. Та служанка, что встретила нас у двери, шагнула вперёд, платье струилось, точно жидкий сапфир, золотой поднос на руке. Затейливые кубки и бутылка зелёного стекла были поставлены перед дедом с безупречной выдержкой. Барон вынул из-за пояса прекрасный клинок, надломив бледную восковую печать на горлышке бутылки, и глядел на льва, нарисованного на выцветшей наклейке, с тоскливой улыбкой.

— Габриэла заложила это двадцать лет назад. Упокой Господь её душу.

— …Габриэла?

— Моя дорогая жена. Твоя бабушка. — Барон наполнил кубки, и тёмные глаза встретили мой, пока аромат вина целовал окровавленный воздух. — Мама твоя не рассказывала тебе о ней?

— Прости. Но мама нечасто говорила об этом городе. Или о своей матери. Или о тебе.

Взгляд барона при этом опустился. Но, поднявшись на ноги, он вскинул кубок, и служанка подала по одному Лаки, Батисту и мне. Глаза мои уплыли от её яремной вены к шуту, всё ещё разглядывавшему тот треклятый порез на пальце. Запах крови был сильнее аромата вина, и моя жажда вилась вверх по горлу, срываясь с губ низким, отчаянным рыком.

— Месдамы и месье, — воззвал барон. — Всемогущий Бог счёл нужным даровать мне семьдесят лет под небесами, и не все они были светлы. Но даже во тьме, милостью обещания Ангела Гавриила нашему предку, Леон ещё стоит маяком света. И в этот день моего святого позвольте поднять тост за вас! За тех, кто стоит, где другие преклонили колени! Кто сражается, где другие пали! Выпьем за Царя Царей, за Ангела Огня, но более всего — за вас, кто прожил бы один день львом, а не века агнцами!

Он вновь поднял чашу.

— Да здравствует Дом де Леон!

— Santé! — раздался крик.

Я осушил кубок одним глотком, в отчаянии желая залить ад в нутре. Лаклан вежливо пригубил баронский тост, но встревоженные его глаза теперь были прикованы ко мне. Он ещё месяцы назад догадался, что моя жажда усиливается, — грозная sangirè, что в конце концов заберёт и его. Но не думаю, что он осознавал, насколько всё плохо, до того мгновения, — увидеть, как меня едва не срывает с якоря от запаха нескольких капель крови в воздухе.

— Ты в порядке, брат? — спросил он.

Но глаза мои были прикованы к деду, когда он вновь сел. Старик не замечал моего взгляда, поднимая кубок к людям в толпе, провозглашая за своё здоровье и долгие лета. Но отчаяние теперь раскручивалось в моих жилах вместе с жаждой. Я знал, что мне повезёт дожить до следующего дня моего святого, не говоря уже о семидесятом, и времени на любезности у меня больше не было.

— Барон, — прошипел я. — Мой клинок. Поможешь ли ты нам в его починке?

Голос старика прозвучал холодно, пока он пригубливал вино.

— Мой горн пылает день и ночь, чтобы держать моих людей вооружёнными, а город — в безопасности, шевалье. С чего бы мне прерывать его работу ради тебя?

— Вся империя станет безопаснее, когда Фабьен Восс будет мёртв.

— Говорят, ни один рождённый женщиной муж не может сразить Вечного Короля.

Я схватил его за запястье, нутро в огне.

— Я намерен проверить эту теорию.

Тогда дед наконец встретил мой взгляд, выдернув руку из моего непрошеного прикосновения. Шарлотта напряглась, дюжина стражей потянулась к клинкам. Но одним жестом барон удержал их. Теперь он смотрел на меня в упор, и, хотя лицо его было изрезано возрастом, я готов был поклясться, что вижу в нём отблеск моей мамы. Спина его была пряма, невзирая на годы, и в железе его взгляда я увидел ту же свирепость и гордость, что она вложила в меня.

Я стиснул челюсть, отчаяние в шёпоте.

— Прошу, дедушка.

Барон посмотрел на серебряную печатку на моём пальце.

Вверх, мне в глаза.

И, медленно кивнув, дал свой ответ.

— Мой дом — твой, Габриэль.

VIII

ОГОНЬ ГОРНА

Меня разбудил запах, где-то в глубокой поре перед рассветом. Ландыш и кровь, мягкие, как дымок свечи, проползли мне в нутро и вонзили зубы. Но, когда я открыл глаза в той тихой ночи, нутро наполнилось маслянистым льдом.

Она стояла в изножье моей постели, тощая, как тростинка, безмолвная, как призраки. Кожа её была трупно-бледной, укрытой рваным платьем, тёмным, как новорождённая полночь. Лицо нежное, как у куклы, одна рука тянулась ко мне. Волосы чёрные, как у её мамы, глаза серые, как мои, широкие и прозрачные, устремлённые на меня, когда она прошептала слово, разбившее мне сердце.