Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 11)
Лаки ухмыльнулся Батисту.
— Он и раньше был таким брюзгой, когда ты его знал?
— Да он, по-моему, к старости даже помягчел.
— Идите вы оба нахер, — проворчал я.
Мы снова взялись за дело, отбрасывая битый камень и дерево. Я был благодарен за помощь — в одиночку я бы рылся в этом месиве часами. Но, работая бок о бок с Лаки и Батистом, я вспомнил главную причину, по которой задумал охотиться на Вечного Короля один.
Я теперь чуял это на ночном ветру, под испариной, выступавшей на нашей коже, под повязкой на сломанной руке Батиста. Оно прокрадывалось мне в горло, вонзалось ржавым ножом в нутро. Запах, ломота, нужда в нём.
Я не мог забыть, как пил её в последний раз. Стоя у стен Мэргенна, вонзая клыки в запястье, что предложила Феба. Чувствуя тот жар, ту благословенную кровавую жизнь, текущую сквозь меня. От этого воспоминания меня ломило — тихая печаль о мгновениях, что мы делили с Фебой, о том, что выросло меж нами, прежде чем было вырвано с корнем.
Я гадал, не следовало ли мне попрощаться с ней. Меж нами было нечто — это я знал по кровоточащей ране в груди, когда воображал, как она дерётся подле меня сквозь ад Мэргенна. Шип и терновник. Кровь и шрамы.
— Ты испугался.
Габриэль вскинул взгляд, и острые глаза впились в летописца напротив.
— Влюбиться в другую, — сказал Жан-Франсуа, обмакивая перо. — Полагаю, трудно тебя в этом винить. Ты вознёс свою Астрид на такой пьедестал — какой живой женщине с ней сравниться?
— Так хорошо меня знаешь, да?
Тень улыбки тронула уголок рубиновых губ.
— Не так хорошо, как хотел бы.
Габриэль нахмурился, отхлебнул вина.
— Признаю, прочь меня гнал страх. Но не того, что я чувствовал. Страх того, что я могу сделать. Работая в снегу рядом с друзьями, тёплыми, живыми, дышащими, я изнывал по вкусу той крови вновь. Как одержимый по трубке. Как попрошайка по бутылке. Жажда в конце концов одолевает всех бледнокровок, летописец, а моя день ото дня становилась хуже. Я знал, что одной ночью, уже скоро…
— Габ!
Крик Батиста вырвал меня из красных воспоминаний, из вкуса крови на языке.
— Габ, кажется, я её нашёл!
Я вскарабкался по камням, Лаки рядом, туда, где копал Батист. Он стоял на одном колене, дотягиваясь здоровой рукой под груду камня.
— Я просто… она… — Батист сделал последний рывок и торжествующе вскрикнул: — Ага-а-а!
С чистым звоном звёздной стали мой брат вытащил руку из обломков, вздымая Пьющую Пепел к небу. Клинок её тёмно мерцал, серебряная дева на рукояти улыбалась, как всегда, раскинув руки, словно в радостном приветствии. Но почти тотчас, едва он поднял её, торжествующая улыбка Батиста сменилась озадаченной складкой. Опустив клинок, он недоумённо вгляделся в него, моргая в медленном удивлении.
— Она… говорит со мной.
— Не кричит? — спросил я. — Вот это перемена.
— Тише, мадемуазель. Всё хорошо, я… — Батист взглянул на меня, потом обратно на меч в руке. — Oui, он здесь. Успокойся теперь.
Я взял клинок, что протянул мне Батист, заранее поморщившись в ожидании шквала визгливых оскорблений. Но вместо крика Пьющая Пепел звучала так, будто едва не плакала, и сердце моё сжалось от жалости при печали в её песне.
— Тише, — заворковал я. — Тише, Пью. Я теперь здесь, всё хорошо.
— Нет-нет, тише теперь. Я не покину тебя, mon amie9, никогда. Ты же знаешь.
— Ты была сама не своя. Уже забыто.
Слёзы обожгли мне глаза при этом — вспышка горя, ярости и бессилия. Но я заставил голос улыбнуться, коснувшись её лица.
— Я просто рад, что ты вернулась, Пью. Я скучал по тебе.
Я тяжело сглотнул, желая рассказать ей всё. Разделить эту утрату. Но вместо этого подавился собственным сердцем, выдавив ложь из страха перед тем, что правда может сделать с ней в таком состоянии.
— Она цела. Не бойся. Мы как раз едем с ней встретиться.
— Уберегу. Спи теперь, Пью. Будь покойна. Бог свидетель, ты заслужила.
Песня её умолкла, когда я вложил её обратно в сон в ножнах у пояса, и в голове остались лишь её отголоски. Протерев глаза, я поднял взгляд и обнаружил, что Лаклан и Батист смотрят на меня — у первого на лице недоумение, у второго тревога.
— Она… — Большой кузнец нахмурился. — Она всегда такая?
— Нет, — вздохнул я. — С тех пор как я сломал её о кожу Фабьена, она уже не вполне прежняя. Но после Битвы при Мэргенне… боюсь, ей становится хуже.
Батист прикусил губу, глянув на клинок.
— Она слышит нас? В ножнах?
— И видит. Если захочет, во всяком случае. Но часто спит. Видит сны.
— Можно?
Батист протянул здоровую руку, и, отстегнув пояс с мечом, я передал ему Пьющую Пепел. Лаклан вскинул бровь, когда чернопалый принял клинок в руки, и, жестом велев моему старому ученику оставаться на месте, Батист молча поманил меня. С любопытным взглядом на Лаки я последовал за чернопалым, спускаясь по куче обломков, пока мы не отошли изрядно. И, повернувшись ко мне в сумраке, Батист вздохнул.
— Она в беде, Габриэль. Твой клинок.
— Что ж, она и есть мой клинок. Беда — знакомые края.
— Её сердцевина трескается.
Я моргнул, взгляд заострился.
— Что?
— Она надломлена, Габ. От острия, почти на три дюйма вглубь.
— Нет, — рыкнул я. — Нет, я бы заметил.
— Это всего лишь волосяная трещина. Нетренированному глазу трудно разглядеть. Повреждение, верно, дошло до предела при Мэргенне, но всё же… дело плохо.
— Но… она нужна мне, чтобы убить Вечного Короля. Никакой обычный клинок не пробьёт его кожу.
— Габ, если ты продолжишь убивать ею холоднокровок, эта трещина лишь углубится. А на плоти древнего Восса…
Я закусил губу, страх поднимался, мысли неслись.
— Ты можешь её починить?
— Разбитые мечи перековывают только в детских сказках. Стоит клинку сломаться…
— Он сломан, знаю, знаю. Но ты величайший кузнец, какого когда-либо взрастил Серебряный Орден, Батист. Неужели ты ничего не можешь для неё сделать?
Большой мужчина поскрёб щетину.