Джей Джессинжер – Заставь меня согрешить (страница 39)

И вдруг я словно парю над собой и смотрю вниз. Меня охватывает странное чувство спокойствия, как будто я попала в эпицентр урагана, где все тихо и неподвижно. Мой разум ясен, я отстранена и могу мыслить.

Я помню статью о моем отце, которая вышла в газете «Лос-Анжелес Таймс» прошлым летом, после того как его наняли защищать известного баскетболиста от обвинений в домашнем насилии. Все обвинения в итоге были сняты, когда мой отец раскрыл заговор между женой игрока и ее любовником, которые пытались нажиться на контракте стоимостью тридцать миллионов долларов, который только что подписал игрок. Впоследствии мой отец выдвинул против жены обвинения в вымогательстве, шантаже и преступном сговоре.

Заголовок гласил: «Кармайкл бьет в яремную вену».

Я смотрю на шею Эрика, бледную и уязвимую над открытым воротом рубашки.

Затем я бью его в кадык.

Он издает ужасный рвотные позывы и обхватывает руками шею. Мне удается пошевелиться, и я отталкиваю его от себя. Пока он кашляет и его рвет, я, шатаясь, поднимаюсь на ноги, бегу на кухню, выдвигаю ящик для мусора, хватаю баллончик с перцовым спреем, который мама подарила мне, когда я переехала, и возвращаюсь к Эрику. Я распыляю на него всю эту дрянь, покрывая его лицо и верхнюю часть тела.

Он кричит, трясущимися руками трет глаза, воет и задыхается, падает с коленей на задницу и начинает кататься по полу.

Тяжело дыша, я бреду к двери. Мне нужно выбраться отсюда. Я не могу думать ни о чем, кроме того, чтобы выбраться, выбраться, выбраться. Я выбегаю из квартиры, оставив дверь распахнутой. Эрик продолжает кричать, когда я выхожу в коридор. Я прислоняюсь к стене рядом с лифтом и ударяю кулаком по кнопке вызова. Кровь стекает с моего лица на руку. Моя грудь, бюстгальтер и рукава кардигана забрызганы кровью. В горле стоит ком, дышать почти невозможно. Меня сильно трясет, я стягиваю разорванный кардиган на груди и начинаю плакать.

Когда двери лифта разъезжаются, внутри стоит Эй Джей.

Он бросает на меня один взгляд и издает звук, которого я никогда раньше не слышала от человека, — гортанный рык чистой ярости.

Всхлипывая, я падаю вперед, в его раскрытые объятия.

— Эрик, это Эрик, он в моей квартире, он сошел с ума, я оставила его там!

— Я с тобой, детка. Я с тобой.

От этих слов я плачу еще сильнее.

Один из соседей высовывает голову из двери своей квартиры.

— Что за крики? — Он видит меня и ахает. — Боже мой. Что происходит?

Эй Джей поднимает меня на руки. Я прижимаюсь к нему и плачу, уткнувшись ему в шею. Он рычит на соседа: — Нам нужен ваш диван.

Отказаться нельзя, если сосед хочет сохранить голову на плечах, что он прекрасно это понимает. Эй Джей врывается в квартиру моего соседа, аккуратно укладывает меня на отвратительный диван в клетку, покрытый кошачьей шерстью, целует меня в лоб, поворачивается к соседу и резко говорит: — Звоните в 911. Сообщите о нападении. — Эй Джей на мгновение замолкает. В его глазах появляется убийственный блеск. — Нет. Сообщите о двух нападениях. — Затем разворачивается и уходит.

Через несколько мгновений из коридора доносятся новые крики.

Пока мы с Эй Джеем едем в больницу на машине скорой помощи, мы не разговариваем. Чтобы он мог поехать с нами, я сказала парамедикам, что он мой муж. Он сидит рядом со мной, сжимая мою руку, пока я лежу на неудобных носилках, и по моим щекам молча текут слезы.

Его костяшки пальцев в крови. Я нахожу в этом извращенное удовлетворение.

В отделении неотложной помощи меня сразу же проводят к врачу, хотя в приемной полно народу. Судя по всему, если вы весь в крови, вас сразу же ставят в начало очереди. Я еще не видела своего лица и не хочу смотреть; моя щека так сильно пульсирует, что я чувствую эту пульсацию даже пальцами ног. Мне делают компьютерную томографию, которая показывает перелом скуловой кости, а затем накладывают четырнадцать швов, чтобы закрыть рану, образовавшуюся на коже из-за перстня Эрика. Врач обеспокоен синяками вокруг моей шеи. Судя по всему, отек — распространенный побочный эффект травмы пищевода, и есть риск, что дыхательные пути тоже отекут и закроются.

Меня положили в больницу и оставили на ночь для наблюдения. Эй Джей все это время был рядом, командовал людьми, допрашивал врача и медперсонал, пугал бедных медсестер своими резкими требованиями. Он как-то странно разбирается в медицинских терминах и часто говорит как настоящий врач. Это еще один вопрос, который я задам, если он мне позволит.

Я отказываюсь от обезболивающего, которое пытается дать мне медсестра. Мне хочется быть в здравом уме, когда я буду разговаривать с полицией, которая уже приехала и ждет снаружи.

Затем я прошу Эй Джея позвонить моему отцу.

— Пресвятая Богородица.

Отец с побелевшим от ужаса лицом застыл в дверях моей палаты. Даже в пять часов утра, когда его вызвали в больницу, где его раненой дочери оказывают помощь после жестокого нападения, он принял душ, побрился, идеально оделся в сшитый на заказ темно-синий костюм «Бриони» с подходящим галстуком и нагрудным платком и выглядел как богатый и успешный бизнесмен, каким он и является.

Я неплохо справлялась с ситуацией. Однако в тот момент, когда он входит в комнату, я превращаюсь в испуганную пятилетнюю девочку, которой нужно, чтобы ее отец проверил странный шум, который она услышала под своей кроватью.

Мое лицо морщится, и я начинаю плакать.

— Папа, — шепчу я.

Двигаясь быстрее, чем я видела за все эти годы, он подбегает к моей кровати и обнимает меня. Он молча укачивает меня, позволяя мне выплакаться на его красивом фирменном лацкане. Когда мне становится немного лучше, я отстраняюсь и откидываюсь на подушку. Папа протягивает мне свой носовой платок. Я сморкаюсь в него, понимая, что только что испортила шелковый платок стоимостью двести долларов, но утешая себя тем, что моему отцу будет все равно.

Начинается допрос третьей степени.

— Как ты себя чувствуешь? Как с тобой обращаются? Компетентен ли врач? Я позвонил доктору Мендельсону, он будет здесь через двадцать минут.

Доктор Мендельсон — наш семейный врач, которого мы держим на постоянной основе, как адвоката, для решения любых вопросов — от ежегодных осмотров до неотложной помощи. Моя мать — профессиональный ипохондрик²¹, а отец терпеть не может ждать чего-то столь обыденного, как прием у врача. Отсюда и нелепая роскошь — семейный врач в XXI веке, который готов отправиться в любую точку мира, чтобы оказать помощь своим работодателям. Иногда мои родители просто невыносимы. Но прямо сейчас я так благодарна им, что готова умереть.

— Тут хорошо обо мне заботятся. Я чувствую себя нормально. У меня болит горло. Думаю, мое лицо выглядит хуже, чем все есть на самом деле.

Отец поджимает губы. Очевидно, он считает, что мое лицо выглядит ужасно.

— Тебя покормили?

— Полчаса назад мне дали положенную порцию каши. Я жду, что в любую минуту у меня начнется сепсис.

Моя жалкая попытка пошутить немного смягчает убийственную ярость в его глазах. Теперь он просто выглядит разъяренным.

— Как давно ты здесь?

— Примерно с одиннадцати вечера вчерашнего дня.

— И какие анализы они у тебя взяли?

Я рассказываю ему обо всех анализах и их результатах. Папа кивает с мрачным удовлетворением.

— Когда тебя выпишут?

— Еще не сказали. Были опасения, что у меня перекроет горло из-за отека, но пока этого не произошло…

В глазах отца снова появляется убийственный блеск. Я сжимаю его руку.

— Я в порядке, пап. Могло быть и хуже; я сбежала. — Я стараюсь говорить беззаботно. — К тому же я ударила Эрика коленом в пах и применила мамин перцовый баллончик к его жалкой заднице, так что это не совсем проигрыш.

Затем мы молчим. Я так хорошо знаю своего отца, что вижу, как он мучается из-за нашей последней встречи, ужасного ужина, когда он спросил, когда мы с Эриком поженимся.

— Этот прекрасный молодой человек, — сказал он. Интересно, простит ли он когда-нибудь себя за этот просчет. Обычно папа разбирается в людях даже лучше, чем Грейс.

На этот раз победила она.

— Что ты сказал маме? — Я спрашиваю только потому, что знаю: он сказал ей неправду. По крайней мере, не всю правду. В конце концов, папа зарабатывает на жизнь тем, что защищает преступников; правда может стать серьезным препятствием на пути к тому, чтобы люди не попали в тюрьму.

— Я сказал ей, что нужен на работе. — Его губы трогает тень улыбки. — И не смотри на меня так. Я был нужен. Моей малышке. — Он гладит меня по волосам.

Мы смотрим друг на друга, и между нами повисает глубокая тишина. Я вижу, что он тщательно обдумывает, что сказать дальше. Наконец папа тихо спрашивает: — Кто был тот парень, который мне звонил?

— Его зовут Эй Джей. Он здесь, просто пошел за едой. Он был со мной всю ночь. Эй Джей мой друг, пап. — Я краснею. Опускаю взгляд на свои руки и тереблю датчик сердцебиения, прикрепленный к указательному пальцу. — На самом деле он мне больше чем друг. Мы… близки.

— Понятно.

О боже, как тяжело это осознавать. Я знаю, что мои предположения верны. Мой отец только что сложил всю эту неприглядную картину, не услышав и пары слов. Я испытываю мучительное смущение. Но мой замечательный отец избегает неловких разговоров о том, кто занял место его долгожданного зятя в постели его дочери, и переключается в режим профессионального юриста.