Джей Джессинжер – Заставь меня согрешить (страница 41)

По его позе и сердитому взгляду видно, что он не в восторге от полиции. После десяти минут допроса, во время которого я все глубже и глубже погружаюсь в кровать, чувствуя боль и глубокую усталость во всем теле, офицер Лоуренс спрашивает Эй Джея: — Что произошло после того, как вы оставили мисс Кармайкл с соседом и попросили его позвонить в службу 911?

Мои веки, которые уже начали слипаться, резко распахиваются. Сердце начинает бешено колотиться. Это тот момент, когда Эй Джея арестовывают за нападение на полицейского при отягчающих обстоятельствах. Не сводя пристального взгляда с офицера Лоуренса, Эй Джей говорит: — Затем я скорректировал его ожидания относительно долгой и безболезненной жизни.

Офицер Лоуренс, явно не самый сообразительный, спрашивает: — Соседа?

— Нет. Того подонка, который избил мою девушку.

Офицер Гарсия сочувственно смотрит на меня через плечо. Мне становится немного легче от этого взгляда, но потом я вспоминаю, как Эй Джей назвал меня своей девушкой, и у меня случается небольшой сердечный приступ.

Тем временем мой отец наблюдает за Эй Джеем, как ястреб за добычей. Он выглядит довольно устрашающе.

— Итак, чтобы было ясно: вы говорите, что избили его. Вы нанесли офицеру Коксу телесные повреждения, из-за которых ему потребовалась экстренная операция.

Прежде чем Эй Джей успевает ответить на вопрос, вмешивается мой отец: — Никто ничего подобного не говорил. Кроме того, офицер Кокс не только не был при исполнении во время инцидента и был в штатском, но и нет никаких доказательств того, что мой клиент знал, что он полицейский.

Офицер Гарсия сверяется со своими записями.

— По словам мисс Кармайкл, когда она выбегала из квартиры, офицер Кокс был недееспособен из-за того, что она обильно распылила перцовый баллончик ему в лицо. — Офицер Гарсия смотрит на Эй Джея. — Это правда?

— Недееспособен? Нет. Он все еще мог связно говорить и сказал мне идти к черту. После этого он стал недееспособным.

Отец вздыхает.

— Хорошо. На этом все. Офицеры, большое вам спасибо. Если у вас есть еще вопросы, вот моя визитка.

Он достает из нагрудного кармана две визитные карточки, протягивает их и указывает ладонью на дверь, ясно давая понять, в каком направлении им следует идти.

Офицер Лоуренс разворачивается и уходит, как послушный ребенок. Офицер Гарсия, однако, задерживается. Ее проницательные карие глаза оценивают нас троих не то чтобы недоброжелательно, но и не по-дружески. У меня возникает ощущение, что она пытается решить, стоит ли говорить то, о чем она может пожалеть.

— Когда офицер Кокс очнется, он вполне может захотеть выдвинуть обвинения.

Мой отец спокойно произносит: — Этому тупому ублюдку предъявят столько обвинений, что у него не будет времени думать о чем-то еще.

Гарсия медленно кивает, ничуть не возмутившись нелестным описанием ее коллеги, которое дал мой отец. Она смотрит на Эй Джея и говорит: — Мистер Эдвардс, я бы хотела поговорить с вашим адвокатом.

Эй Джей бросает взгляд на моего отца, на лице которого не отражается ничего, ни малейшего удивления или беспокойства.

Бывший Дважды-Томми говорит с безупречным самообладанием и искренностью: — Конечно, офицер Гарсия. Всегда готов помочь нашему замечательному полицейскому управлению.

На челюсти Эй Джея дергается мышца. На какой-то ужасный миг мне кажется, что он вот-вот сорвется, но потом я вижу, как на его щеке проступает ямочка, как он сдерживает улыбку, и понимаю, что отец иронизирует, Эй Джей это знает, а офицер Гарсия — нет.

Два сапога пара, думаю я, слишком измученная и эмоционально подавленная, чтобы понять, какие чувства это во мне вызывает.

Бросив на меня последний пронзительный взгляд, Эй Джей выходит из палаты.

Как только он переступает порог, офицер Гарсия тихо говорит моему отцу: — Когда будете докладывать шефу о предъявленных обвинениях, обязательно спросите, не было ли в последнее время дисциплинарных взысканий в отношении офицера Кокса.

— Что вы имеете в виду?

Моему отцу очень, очень интересно то, что она говорит, но он притворяется невозмутимым.

— Я имею в виду, что шефу может быть крайне неловко, если станет известно, что он не принял своевременных мер в отношении офицера, который неоднократно нарушал Кодекс этики, а также провалил недавний тест на алкоголь. — Она поджимает губы. — Только за последнее его должны были сразу уволить.

Мой отец почти равнодушно спрашивает: — Почему этого не сделали?

Офицер Гарсия кривит губы в понимающей улыбке.

— Потому что шеф — выпускник Университета Алабамы в третьем поколении, а офицер Кокс был звездным игроком университетской футбольной команды, и, в отличие от женщин-офицеров, у них обоих есть маленький безмозглый орган, отвечающий за принятие большинства решений. По крайней мере, таково мое скромное неофициальное мнение.

Мой отец смотрит на нее совершенно по-новому. В его глазах появляется уважение.

— Не то чтобы вы когда-нибудь разделяли это, конечно.

Она бросает на него испепеляющий взгляд.

— Конечно. И если кто-то скажет иначе, он будет каждую неделю до конца жизни получать штрафы за нарушение правил дорожного движения.

Мой отец поднимает руки.

— Поверьте мне, офицер Гарсия, я давно перестал думать своим маленьким безмозглым органом.

Она снова улыбается.

— Я слышала о вас. — Офицер смотрит на меня, и ее лицо смягчается. — Удачи. И попробуйте нанести немного мази с арникой на синяки на лице и шее. По моему опыту, это помогает.

По моему опыту.

Эти слова говорят мне все, что нужно знать о том, почему офицер Гарсия решила поделиться информацией об Эрике. Одному Богу известно, откуда у нее на подбородке этот маленький неровный шрам.

— Спасибо, — говорю я.

Она кивает и уходит.

Мой отец смотрит ей вслед с неприкрытым восхищением.

— Боже. Если бы у нас было еще десять таких, как она, преступность была бы искоренена за считаные недели.

Эй Джей возвращается, как только офицер уходит. Он подходит прямо к моей кровати и берет меня за руку, нежно переплетая свои пальцы с моими. Мы смотрим друг на друга, а затем он поворачивается к моему отцу, который наблюдает за нами из другого конца комнаты.

Эй Джей тихо говорит: — Я не убил его только потому, что знал, что Хлоя этого не хотела.

Кажется, моему отцу очень понравилось это заявление, потому что на его лице снова появляется мрачная улыбка, говорящая: «Брошу-этого-ублюдка-на-растерзание-львам».

— Мы не имели удовольствия официально представиться. — Он медленно пересекает комнату и протягивает руку. — Я отец Хлои, Томас. Зовите меня Том.

Они пожимают друг другу руки. Эй Джей торжественно произносит: — Приятно познакомиться, Том. Обычно я терпеть не могу юристов, потому что они все жадные до денег ублюдки, но ваша дочь любит вас и восхищается вами, так что, должно быть, вы хороший человек.

Я закрываю глаза. Если бы кто-то сказал мне, что это будет первый разговор между Эй Джеем и моим отцом — и при таких обстоятельствах, — я бы смеялась до упаду.

А может, я бы заплакала.

В любом случае это совершенно не укладывается в рамки того, что может сейчас воспринять мой мозг, поэтому я просто лежу, как кабачок с ушибом, и жду, что будет дальше.

В ответ на заявление Эй Джея я слышу забавное фырканье отца.

— Я жадный до денег ублюдок, но только потому, что хочу лучшего для своей семьи. — Он делает паузу, а когда снова заговаривает, его тон такой же смертоносный и холодный, как заточенное лезвие ножа. — Для меня нет ничего важнее них.

Я открываю глаза и вижу, как Эй Джей медленно кивает. Отец кивает в ответ, как будто они о чем-то договорились. Между этими двумя мужчинами только что возникло негласное взаимопонимание, и я смутно догадываюсь, что отец, возможно, только что принял Эй Джея в нашу семью, одновременно угрожая его жизни.

Мне кажется, что я попала в какой-то тарантиновский ремейк фильма «Крестный отец».

Мой отец отпускает руку Эй Джей и переводит свое внимание на меня.

— Тебе не стоит возвращаться в свою квартиру.

— Согласен, — произносит Эй Джей.

Мой отец продолжает, как будто Эй Джей только что ничего не говорил.

— Ты поедешь со мной домой…

— Нет. — Мой голос звучит достаточно твердо, чтобы заставить отца задуматься.

— Хорошо. Я закажу тебе номер люкс в отеле «Фор Сизонс».

— Нет.

Отец закусывает щеку изнутри, как он делает, когда расстроен, но старается этого не показывать.