Джей Джессинжер – Правила помолвки (страница 63)

Когда он поднимает голову и смотрит на меня, это все равно что смотреть на заключенного, приговоренного к смертной казни, сразу после того, как он съел свой последний обед. Я в жизни не видела такого полного отсутствия надежды на лице человека.

— Ты права. Я действительно в долгу перед тобой. Так что вот: я ухожу. И не вернусь. Что бы между нами ни было, все кончено.

Из моих легких со свистом вырывается воздух. Я резко сажусь на край кровати и смотрю на него, с каждым болезненным ударом сердца умирая все больше.

— Почему?

Его кадык подпрыгивает вверх-вниз. Глаза остекленели, как будто у него жар.

— Потому что я тебе не пара. Думаю, мы оба это знаем.

Мейсон уходит. Какая-то женщина позвонила ему, и он уходит от меня, не прошло и двадцати минут с тех пор, как он излился в меня, выкрикивая мое имя.

Мой голос звучит так тихо, что его едва можно расслышать.

— Я тебе не верю. Ты не настолько жесток. Должна быть какая-то другая причина.

На его лице появляется выражение мучительной боли. Мейсон делает долгий прерывистый вдох, затем наклоняется, обхватывает мое лицо руками и целует в лоб.

— Спасибо, — шепчет он, касаясь губами моей кожи. — Пожалуйста, помни об этом.

Он разворачивается и уходит, забирая с собой то, что осталось от моего сердца.

Когда через некоторое время раздается звонок домашнего телефона, я лежу на спине на полу в своей спальне, завернувшись в одеяло, смотрю в потолок и пытаюсь понять, какая эмоция преобладает во мне: боль, ярость или неверие.

В данный момент побеждает неверие. Я чувствую оцепенение.

Я встаю, чтобы взять телефон с комода, а потом снова ложусь. Когда я лежу, голова болит меньше.

— Привет, тетушка Уолдин.

На другом конце провода повисает короткая пауза.

— Как ты поняла, что это я, — спрашивает она.

Я на мгновение задумываюсь.

— Может быть, ты случайно спроецировала сюда свое астральное тело, и оно мне сообщило об этом.

Тетя беспечно отвечает: — О нет, я бы знала. Чтобы переместить дух в астральный план, требуется огромное количество сосредоточенной энергии.

— Полезная информация. Ты звонишь по какой-то конкретной причине? Потому что сейчас я очень занята тем, что превращаюсь в бесформенный комок экзистенциального отчаяния.

Она прищелкивает языком.

— Я знаю. Я почувствовала твою энергию на другом конце города. Я же говорила, что скоро может начать трясти.

Так и было. Надо отдать ей должное.

— Этот надоедливый Меркурий.

Фыркнув, тетя говорит: — Думаешь, это плохо? Подожди, пока Марс не станет ретроградным!

Я вздыхаю и закрываю глаза. Если ситуация ухудшится, я, возможно, больше никогда не выйду из дома.

— Послушай, дитя мое, я знаю, что сейчас все кажется мрачным, но в конце концов все наладится.

Я сухо произношу: — Серьезно? То есть Вселенная просто смеется надо мной, вот и все?

— Не принимай это на свой счет. — Тетя делает паузу. — Кстати, что случилось?

Я вкратце пересказываю ей события, не обращая внимания на ее возгласы «Нет!», «О боже!» и «Этот сопливый придурок!», когда рассказываю ей о Бобби. Когда я дохожу до того, что мы с Мейсоном были близки, а потом он ушел, она наконец замолкает.

Наступает зловещая тишина.

Подозрительная тишина.

— Тетушка Уолдин?

— Я все еще здесь.

— Ты думаешь. Это никогда ни к чему хорошему не приводит.

— Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала, дитя мое.

— Если это как-то связано с общением с мертвыми, то я пас.

— Я хочу, чтобы ты подождала, прежде чем что-то решать насчет Мейсона.

— Подождала чего?

— Знака.

— Ты не думаешь, что то, что он в панике сбежал, после того как побывал внутри меня, — достаточно явный знак?

— О, это точно знак. Но не тот, о котором ты думаешь.

Я стону, закрывая глаза.

— Боже правый. Этот человек так торопился уйти, точно бежал на пожар! Пока мы с тобой разговариваем, он, наверное, щупает большие сиськи какой-нибудь блондинки!

С раздражением в голосе тетя говорит: — Знаешь, дитя мое, для такой умной женщины ты на удивление невежественна.

— Это мне уже говорили. Мы уже закончили этот разговор? Я слышу, как меня зовет моя глубокая депрессия.

— Ой, да ладно тебе! — упрекает она. — Ты не в депрессии, ты чертовски зла. Просто послушай свою тетю и ничего не делай, пока не получишь знак. Обещай мне.

— Хорошо, я обещаю.

— Отлично.

Она вешает трубку, оставляя меня в еще худшем состоянии, чем до ее звонка.

Примерно через полчаса, когда дерево не проваливается сквозь крышу и не происходит ничего необычного, я решаю выглянуть на улицу в поисках этого загадочного «знака».

Я смотрю в окно, ожидая, что говорящий ворон постучит по стеклу и назовет мне выигрышные номера лотереи, но этого тоже не происходит. Я не вижу ни радуги, ни падающих звезд, ни лепреконов. Здесь нет ни черных кошек, ни разбитых зеркал, ни четырехлистных клеверов.

На самом деле я вижу только свое отражение в стекле, и оно выглядит удручающе. Мое лицо бледное, в глазах застыл страх, а волосы почти такие же торчащие, как у Мейсона в первый день нашей встречи.

— Глупые волосы, — бормочу я, глядя на себя в зеркало. — Глупый мужчина. Глупая я, стою у окна и ищу предзнаменования, как сумасшедшая.

Я сбрасываю одеяло и иду в ванную, где долго стою под горячим душем и пытаюсь смыть с себя воспоминания о лице Мейсона, когда он сказал, что не подходит мне.

К следующему полудню мое недоверие сменилось бодрящим чувством яркого, жгучего гнева.

Которое я трачу на уборку своего кабинета под пристальным взглядом тетушки Уолдин, которая качает головой, и возвращаю гонорар Мейсона на счет, с которого его перевел Дик. Это приносит мне гораздо меньше удовлетворения, чем я ожидала.

Нужно было измельчить купюры и отправить их ему обратно в мусорном пакете, как я однажды пригрозила. Держу пари, мне бы стало намного легче.

Затем я звоню Стефани и говорю ей, что, если мы собираемся продолжать работать вместе, она ни при каких обстоятельствах не должна позволять другому мужчине, с которым я могу ее свести, прослушивать наши телефонные разговоры.

— Я так понимаю, у вас с Мейсоном ничего не вышло? — разочарованно спрашивает она.

Разочарованно! Ну и наглость!

— Я бы предпочла не вдаваться в подробности. Но раз уж мы заговорили об этом, то лгать мне и намекать на сексуальную связь, которой не было, — это уже слишком. О чем ты только думала?

Стефани делает паузу, затем говорит: — Значит, ты не признавалась, что влюблена в него?