Джей Джессинжер – Правила помолвки (страница 55)
— Я… я… эм…
— Да или нет, Пинк. Это простой вопрос.
Я так сильно сжимаю столешницу, что удивительно, как она не трескается. Интересно, ощущает ли Мейсон, как дрожат мои колени, но потом я перестаю думать обо всем на свете, потому что он опускает голову и едва касается моих губ, и мой мозг полностью отключается.
Прижавшись к моим губам, он шепчет: — Да или нет.
Я всхлипываю.
—
Мейсон прижимается ко мне всем телом, словно стена, и я чувствую, что он может с легкостью раздавить меня, но он так нежно держит мое лицо, что мне хочется плакать.
— Я п-просто хочу, чтобы ты был с-счастлив.
— Я начинаю это понимать. — Он нежно целует меня в уголок рта, затем в другой. — А теперь ответь на вопрос.
— Я… я…
— Ну же, — выдыхает Мейсон. Он смотрит на меня с такой страстью, с таким желанием, что мне кажется, будто он разбивает мне сердце.
— Ты спал со Стефани? — в отчаянии спрашиваю я.
Его ответ приходит быстро и недвусмысленно.
— Нет.
Меня переполняет облегчение, пока он не задает мне встречный вопрос.
— А тебе не все равно?
Я зажмуриваюсь и неохотно говорю ему правду: — Да, не все равно. Я бы этого не хотела. Я бы возненавидела
Мейсон тихо и тепло усмехается, явно довольный собой.
— Вот это уже ближе к делу.
Боже мой, как же мне хочется приложить к его черепу что-нибудь острое.
Я открываю глаза и кричу: — Отлично! Да, я испытываю к тебе чувства! Жестокие, убийственные чувства!
— Становится теплее. Продолжай.
— Это бессмысленно! Зачем ты вообще меня об этом спрашиваешь? Я люблю командовать и много болтаю, и заноза в твоей заднице, а ты не веришь в любовь и тебе нравятся только женщины с большой грудью!
Он кивает.
— Мы точно не подходим друг другу на бумаге. И не забывай, что ты терпеть не можешь мои манеры.
— Совершенно верно!
— К тому же ты губишь мое кровяное давление.
— Я плохо влияю на твое давление? Ха! Я флиртую с сердечной недостаточностью с того самого дня, как мы встретились! Ты самый невыносимый человек на планете! Ты хоть представляешь, как мне будет сложно найти тебе жену!
Его глаза горят, как два раскаленных угля. Его голос звучит как рычание.
— Сколько раз тебе повторять, Мэдди? Ты уволена.
Мейсон притягивает меня к своей груди и прижимается своим ртом к моему.
Арт выполнен переводчиком. Изображение героев может не совпадать с вашим представлением их и представлением автора.
28
МЭДДИ
Я понимаю, что за всю свою жизнь меня никто ни разу как следует не целовал, хотя прошло всего пять секунд.
Ни Тимми Рид, первый парень, которого я поцеловала в летнем лагере, когда мне было одиннадцать.
Ни Бобби за все время наших отношений.
Даже ни сам Мейсон, потому что тот поцелуй был случайным, и он явно не был к нему готов и не смог выложиться на полную.
Но этот.
Этот поцелуй — обладатель золотой медали, разбиватель сердец, похититель душ, мечта.
Этот поцелуй — все, что мне было нужно, хотя я и не подозревала об этом.
Этот поцелуй меня погубит, я знаю, но он такой роскошный, что мне все равно. Я подумаю обо всем этом позже.
В данный момент за все отвечают мои гормоны, и они разрушают все стены, которые я возвела, и все правила, которые я установила, чтобы обезопасить себя на все эти годы.
Не в силах сопротивляться наслаждению от поцелуя, я обмякаю в объятиях Мейсона, закрываю глаза и стону ему в рот. Его горячий, восхитительный рот, который быстро превращает все мои конечности в желе. Он обнимает меня одной рукой за спину, когда у меня подкашиваются ноги, а другой сжимает мой подбородок, удерживая мою голову на месте, чтобы завладеть моим ртом.
Его поцелуй требователен, это невысказанное, но четкое указание: «
Это продолжается снова, и снова, и снова, пока я не начинаю ерзать и потеть, приподнимаюсь на цыпочках, чтобы оказаться ближе, и трусь грудью о его грудь.
Мейсон с тихим стоном выдыхает.
— Черт. О, черт. Мэдди.
— Тише, — говорю я, притягивая его голову к себе. — Мы не закончили.
Наши губы снова встречаются. Страсть перерастает в отчаяние. Мы оба тяжело дышим через нос и цепляемся друг за друга, наши тела напряжены, а сердца бешено колотятся, и мы оба издаем тихие стоны желания.
Мои соски так затвердели, что это почти больно. Между ног нарастает тупая, тяжелая боль.
Затем громкий голос произносит: — Ну разве это не прекрасная картина?
Потеряв ориентацию, я отшатываюсь от Мейсона.
В дверях моей кухни стоит Бобби с букетом цветов в руках и выражением холодной ярости на лице.
Я едва могу связать два слова из-за гормонов, которые превращают мой мозг в яичницу-болтунью, но мне это удается.
— Бобби. Что ты здесь делаешь?
— Я заходил в офис, чтобы узнать, не хочешь ли ты поехать со мной в больницу сегодня вечером. Твоя тетя сказала, что ты ушла в большой спешке, а когда я приехал, твоя входная дверь была распахнута настежь, поэтому я забеспокоился, что случилось что-то плохое. — Он холодно смотрит на Мейсона. — Очевидно, я был прав.
Мейсон смотрит на Бобби в ответ, и над его головой сгущаются тучи.
О боже.
Инстинктивно я встаю между ними и поворачиваюсь лицом к Бобби, а спиной к Мейсону. Я чувствую, как он злится, вижу гнев в глазах Бобби и молюсь, чтобы этот визит не закончился меловым контуром на полу моей кухни.
— Все в порядке. Но сейчас неподходящее время…
— Ты же говорила, что между вами ничего нет, Мэдисон, — обвинительным тоном перебивает Бобби, не сводя глаз с Мейсона. На его лице отражается отвращение, едва заметное, но безошибочно узнаваемое. Его верхняя губа кривится, как будто он почувствовал неприятный запах.
Мейсон тихо произносит: — И я сказал тебе, что будет, если ты снова ее расстроишь. Но если ты забыл, я с радостью тебе покажу.
Я понятия не имею, о чем он говорит, но от тона Мейсона у меня по спине бегут мурашки. На месте Бобби я бы сейчас медленно пятилась, сдерживая крик, а мой сфинктер сжимался бы от страха.