Джей Джессинжер – Правила помолвки (страница 54)

— Мэдди? Что случилось? Куда ты идешь?

— Мне нужно кое-что уладить, — говорю я, чувствуя, что тону.

Я по локоть в мыльной пене, когда кто-то начинает стучать в мою входную дверь.

— Уходи, тетушка Уолдин, — бормочу я, с такой силой оттирая свою любимую кастрюлю, что тефлон вот-вот должен был бы отслоиться, но она все равно выглядит недостаточно чистой.

Я поняла, что вчера вечером не добралась до кастрюль и сковородок, поэтому, как только вернулась домой из офиса, достала их из ящиков и начала мыть. Возможно, мне придется повторить процедуру несколько раз, чтобы убедиться, что они…

БАМ-БАМ-БАМ.

— Дома никого нет! — кричу я через плечо, яростно оттирая грязь.

Через десять секунд позади меня раздается низкий голос: — Забавно, потому что ты выглядишь так, будто ты у себя дома.

Я оборачиваюсь и вижу, что на моей кухне стоит Мейсон. Все его сто девяносто пять сантиметров, он большой и мускулистый, и на его лице дикое, опасное выражение, как будто он пришел провести обряд экзорцизма.

С бешено колотящимся сердцем я спрашиваю: — Как ты сюда попал?

Он не отвечает. А просто медленно скользит взглядом по моему телу, от макушки до босых ног. Его взгляд горяч, челюсть напряжена, а ноздри раздуваются.

Это безумный взгляд. Тот самый, который появляется у Мейсона перед тем, как он выходит из себя.

Капли пены падают на пол, и я указываю на него пальцем.

— Не смей стоять на моей кухне и пялиться на меня после того, как вломился без приглашения! Убирайся!

— Нет.

— Что? Что значит нет?

— Только то, что я сказал.

Мейсон делает шаг в мою сторону. На нем обтягивающие черные джинсы и черная футболка. Мускулы так и играют под кожей. Перед глазами мелькают татуировки.

Уже не так решительно я говорю: — Убирайся.

— Ты меня не слушаешь, Пинк. — Он качает головой и цокает языком. — Ты просто. Не. Слушаешь.

Мейсон делает еще один шаг ко мне, потом еще один, и вот он уже стоит на расстоянии вытянутой руки и смотрит на меня сверху вниз во всей своей обжигающей мужественности.

Я сглатываю, прижимаясь спиной к раковине, и шепчу: — Я хочу, чтобы ты ушел.

— Это интересно, — говорит он, глядя на мои губы. — То, что ты говоришь.

— Ч-что?

Он не обращает внимания на мое заикание.

— Еще интереснее то, чего ты не говоришь.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Разве?

Мейсон слегка улыбается, зло и опасно. Мое сердце трепещет под грудной клеткой, как испуганная птичка.

— Нет, не имею. Перестань говорить загадками. Но сначала уходи.

Он усмехается.

— Почему ты сейчас так злишься на меня?

Я возмущенно отвечаю: — Я не злюсь!

Его опасная улыбка становится шире.

— Вот об этом я и говорю, Пинк. Вот об этом.

Мейсон наклоняется, упирается руками в столешницу по обе стороны от меня и смотрит мне в глаза.

Я в ловушке.

У меня какое-то странное сочетание панической атаки и прилива жара. Я не могу отдышаться, и меня бросает в пот.

— Ладно, — говорит он хриплым голосом. — Мы сыграем в небольшую игру.

Я и не подозревала, что задерживаю дыхание, пока все это не вырвалось наружу.

— Ты сошел с ума. Вот в чем дело? Или сильно ударился головой во время тренировки, и теперь у тебя сотрясение мозга. Я вызову врача.

— Игра называется «Двадцать вопросов», — продолжает Мейсон, наклоняясь чуть ближе, так что наши носы почти соприкасаются. — Вопрос первый: где пожар?

Мой истеричный внутренний голос кричит: «В нижнем белье!» Но я сохраняю достаточно самообладания, чтобы не повторять этого. Вместо этого я произношу: — Какой пожар? Нет никакого пожара нет. Ты ведешь себя нелепо.

Когда Мейсон облизывает губы, мне кажется, что я сейчас потеряю сознание.

— Нелепо, правда? — размышляет он и наклоняется ближе, касаясь меня щекой. А затем шепчет мне на ухо: — Я задал простой вопрос… Почему ты сказала, что в твоем здании пожар, хотя его не было? Я сначала заехал туда, просто чтобы убедиться.

Я застываю от ужаса.

Нет. О нет.

Она этого не сделала.

— Стефани тебе это сказала? — пищу я.

От его хриплого смеха у меня по коже бегут мурашки. Мейсон говорит так близко к моему уху, что я чувствую его дыхание — горячий, шелковистый шепот на моей шее.

— Нет, милая. Я сам слышал, как ты это сказала. — Он отстраняется и снова смотрит мне в глаза. — Я был на другом конце провода, когда она тебе звонила. Стефани пыталась доказать мне то, во что я не верил.

Он назвал меня «милая». Зачем Мейсон это сделал? Я не могу думать. Не могу дышать. Погодите, он был на другом конце провода? О боже, ЧТО ПРОИСХОДИТ?

— Вопрос второй.

Он наклоняется с другой стороны и медленно, глубоко вдыхает воздух у меня под ухом. Его губы едва касаются чувствительной кожи. Я напрягаюсь. Все мои нервные окончания стонут. Мне приходится прикусить язык, чтобы не закричать.

Мейсон шепчет: — Почему тебя волнует, что я переспал со Стефани?

Я выпаливаю: — Мне все равно, с чего бы мне переживать, это просто глупо. Не мое дело, с кем ты спишь.

Его смешок звучит дьявольски самодовольно.

— Очень убедительно.

Мейсон выпрямляется, обхватывает мое лицо своими большими грубыми руками и смотрит на меня сверху вниз, и в его прекрасных глазах горят целые города.

— Вопрос третий. И на этот раз тебе лучше сказать мне правду.

Я стою, застыв на месте, затаив дыхание, с бешено колотящимся сердцем и пылающей кровью, ожидая, что он заговорит, с ужасом осужденной, чья голова уже на гильотине и вот-вот упадет острое сверкающее лезвие.

Мейсон спрашивает: — Ты испытываешь ко мне чувства?

Из моего горла непроизвольно вырывается звук. Звук шока, недоверия, эйфории и ужаса.

Если это всего лишь третий вопрос, то к двадцатому я уже буду мертва.

— Ответь мне.