Джей Джессинжер – Порочная красавица (страница 55)

Зрители хохочут, и Клэр смеется вместе с ними.

— Всякий раз, когда я прошу мужа сделать что-нибудь по дому, например вынести мусор, он говорит, что сделает, но по прошествию времени ничего не меняется. Или говорит, что сделает это позже. Всегда найдется какая-нибудь отговорка. Полка в моей прачечной сломана уже полгода, и муж раз десять обещал ее починить. Как мне заставить его сделать это, не превращаясь в зануду, что в любом случае не работает?

Звук того, как две тысячи женщин дружно кивают, угнетает. Примерно в сорокамиллионный раз в своей жизни я задаюсь вопросом, почему мужчины такие упрямые мулы.

— Хорошо, вот ответ. Вы готовы?

Я жду, пока стихнут их крики и аплодисменты, а затем говорю: — Иногда нужно сыграть роль глупца, чтобы одурачить глупца, который думает, что одурачивает вас.

Тишина. Очевидно, что нужно пояснение.

— Мужчины ненавидят, когда им указывают, что делать. Когда жена отдает мужу приказ, ему кажется, что его отчитывает мама. Даже если вы просите его вынести мусор, он почувствует себя униженным, если вы сделаете это неправильным тоном или не теми словами. Лучший способ заставить мужчину что-то сделать — это мотивировать его сделать это самостоятельно.

Я прохожу взглядом по залу.

— Так что больше никогда не упоминайте об этой полке при своем муже. При первой же возможности вам следует пойти и спросить самого привлекательного мужчину в округе, не будет ли он так любезен помочь вам починить полку, потому что, и я цитирую то, что вам на самом деле следует сказать: «Ты в таких вещах разбираешься гораздо лучше меня». Затем, когда соседский красавчик придет чинить вашу полку, посмотрите, как быстро среагирует ваш муж. Он за тридцать минут сделает вам новую полку и, возможно, целую новую прачечную. Ничто так не мотивирует мужчину, как соперничество.

Когда Клэр говорит: — Боже мой, я точно знаю, кого собираюсь попросить, — зал взрывается смехом.

— Рада за вас, Клэр! Хорошо, следующий вопрос.

Я указываю на женщину-мышку, тихо сидящую в первом ряду. В отличие от других женщин в аудитории, она ни разу не улыбнулась, не засмеялась и не хлопнула в ладоши за весь семинар. Я удивлена, что она сейчас участвует в обсуждении; у нее такой вид, будто она весь день страдала.

— Да, леди впереди.

Она встает. Ассистентка передает ей микрофон. Она держит его мгновение, глядя в пол, а затем поднимает глаза и сверлит меня ими.

— Когда я сказала своему парню, что приду на этот семинар, он попытался убить меня.

Вся комната замолкает. Мурашки бегут, как огненные муравьи, по моей спине.

— Он сказал, что вы сделали больше для разрушения отношений между мужчинами и женщинами, чем кто-либо другой, с тех пор как Ева сорвала яблоко по совету змея.

О боже. Религиозный фанатик на свободе.

— Я думаю, это делает меня настоящей стервой.

Моя попытка беззаботно пошутить проваливается; все нервно ждут, что женщина скажет дальше. Гадая, не собираются ли меня привязать к столбу и поджарить заживо, я нервно оглядываюсь влево от сцены, пытаясь поймать взгляд дородного охранника, стоящего за кулисами, но ошеломлена, увидев вместо него Паркера.

Он не улыбается, стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной. Когда наши взгляды встречаются, странный укол предчувствия пронзает меня.

Как долго он там стоит? И что это за выражение у него в глазах?

Женщина продолжает.

— Но я вспомнила, что вы написали в послесловии к своей первой книге «Стервы добиваются большего». Вы написали: «Самое прекрасное в жизни — это то, что у вас всегда есть возможность сказать: «Моя история закончится не так»». Я вспомнила об этом, когда он схватил меня за горло, и решила, что моя история закончится не так. Поэтому я дала ему отпор. И мне удалось сбежать. А теперь он в тюрьме и больше не сможет причинить мне вред. Так что, думаю, у меня нет вопросов. Наверное, я просто хотела сказать… вы спасли мне жизнь, Виктория. Вы буквально спасли мне жизнь.

У меня перехватывает дыхание. Большой невидимый кулак сжимает мою трахею. Спустя долгое мгновение я выдавливаю из себя: — Как вас зовут, милая?

Женщина отвечает: — Дженнифер.

Я смотрю на аудиторию. С небольшой заминкой в голосе я говорю: — Давайте все вместе поаплодируем Дженнифер за то, что она такая чертовски крутая.

Рев, который вырывается из толпы, не похож ни на что, что я слышала раньше. Это звучит как рок-концерт. Дженнифер краснеет и опускает глаза. Прежде чем она успевает сесть, я спрыгиваю со сцены и заключаю ее в медвежьи объятия.

Толпа становится все более неистовой. Внезапно вокруг нас оказывается десять женщин, потом двадцать, потом, кто знает, сколько еще, и все они обнимаются, хлопают в ладоши и кричат, похлопывая меня по спине, плечам, моим волосам. Мы с Дженнифер отрываемся друг от друга, улыбаясь друг другу. Она говорит, что я ее героиня, я говорю, что она моя, а потом мне приходится убегать, потому что у меня наворачиваются слезы на глаза, и я лучше сделаю колоноскопию без анестезии, чем буду плакать на людях.

Я машу толпе на прощание, прежде чем исчезнуть со сцены, где натыкаюсь прямо на твердую неподвижную фигуру, которая оказывается Паркером.

Он хватает меня за плечи. Я моргаю и смотрю на него. Увидев выражение моего лица, он смягчается.

— Ты ведь просто большой зефир под всей этой титановой броней, не так ли? — Он прижимает меня к груди, и я зарываюсь лицом в его пальто.

— Не заставляй меня говорить тебе, чтобы ты шел к черту.

Паркер смеется. Он обнимает меня и прижимается носом к моему уху.

— Мне было бы все равно, если бы ты это сказала. Нет ничего лучше женщины с блестящим умом и грязным ротиком.

— Не забывай о том, что кошечке требуется особый уход.

Он прижимается губами к пульсирующей жилке на моем виске. По изгибу его губ я чувствую, что Паркер улыбается.

— Как я мог забыть? Все последние сорок восемь часов я мог думать только о этом.

Чувствуя облегчение от того, что мы шутим, я поднимаю на него взгляд, приподнимая бровь, и притворяюсь, что хмурюсь.

— Вижу, ты мыслишь шаблонно.

— Это моя лучшая черта. А еще я достаточно умен, чтобы вынести мусор до того, как это сделает Фабио.

Я ничего не могу поделать с тем, как подергиваются мои губы, потому что я пытаюсь не улыбаться.

— Вот почему мужчинам запрещено посещать мои семинары — теперь ты знаешь все наши секреты!

По его лицу пробегает вспышка эмоций, которая тут же исчезает.

— Не все.

После этого я снова начинаю сильно нервничать из-за того загадочного «месте без секретов», о котором он упоминал ранее.

Паркер замечает перемену в моем лице и прикладывает палец к моим губам.

— Я сказал, что это будет сюрприз, не так ли?

Я киваю. Удовлетворенный, он тоже кивает.

— Так оно и есть. Ты собрала сумку?

Я снова киваю. Он опускает руку мне на плечо и сжимает его.

— Хорошо. Готова к своему первому сюрпризу?

Прищурившись, я спрашиваю: — Сколько именно их будет?

Его улыбка раздражающе самодовольна.

— Это сюрприз.

Я уже готова была встать в позу и потребовать объяснений, но тут кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, я вижу, как Табби, хмуро шагает ко мне, сжимая в руке стопку бумаги. Она видит Паркера и замедляет шаг, но затем лучезарно улыбается и продолжает идти к нам, как ни в чем не бывало.

Но я слишком хорошо ее знаю. Та улыбка, которой она одаривает Паркера, такая же настоящая, как сиськи Кардашьян.

Что-то случилось.

Табби устремляет на Паркера пронзительный зеленый взгляд и коротко говорит: — Привет.

Я представляю их друг другу.

— Паркер, это моя ассистентка Табита. Табби, Паркер.

Паркер с недоумением смотрит на сегодняшний наряд Табби, представляющий собой смесь героинового шика и елизаветинской готики: черное мини с рюшами, черные чулки, порванные на коленях, черные ботильоны на шестидюймовых шпильках, мужская белая майка без рукавов и огромный массивный черный крест на четках, который, как я знаю, она носит по иронии судьбы, потому что на самом деле она атеистка.

— Приятно познакомиться.

Фальшивая улыбка Табби становится натянутой.

— Мне тоже. Могу я одолжить ее на минутку?