Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 9)
Целью было достичь уровня ординатора нейрохирургии. Как по мне, именно они заведуют больницей. Ординаторы постоянно находятся рядом с пациентами. Они живут в отделении. Они знают все о каждом поступившем пациенте. Некоторые консультанты полностью полагаются на составленные ими записи, когда оценивают состояние больных. Другие тоже общаются с пациентами и их родными, но, как я уже знал из своего личного опыта, все эти сантименты были совершенно необязательны для
Из-за огромной конкуренции я шел туда, где была работа. У меня не было степени PhD[23], что ставило меня в невыгодное положение при попытке трудоустройства. Я подал девятнадцать заявлений, и ни одного собеседования назначено не было.
Я уже настолько потерял веру в свои шансы, что начал задумываться о других вариантах, таких как переучиться на адвоката. Мне не хотелось оказаться озлобленным врачом, занимающимся ненавистной работой.
Кроме того, я любил поспорить. Это сильно помогло мне в последующие годы, однако об этом позже.
Затем в Глазго открылась вакансия ординатора нейрохирургии, я подал заявление, и меня пригласили пообщаться. В личной беседе я мог наконец объяснить, почему не взял три года на проведение исследовательской работы. Я не знал, какой узкой специальности посвятить свою карьеру, так что мне пришлось бы заниматься тем, что мне велела бы профессура. Меня же это не интересовало – я хотел лечить пациентов. Мне хотелось резать, помогать больным поправляться, как я это делал годы назад в Лондоне, будучи еще студентом. Они поняли мои взгляды, и в итоге, когда я уже было исчерпал все варианты, я получил работу. Я продал свою лондонскую квартиру и переехал сюда на следующие пять лет.
Я с удивлением открыл для себя, насколько это потрясающий город. Бары, рестораны, клубы и умеющие веселиться жители. Здесь было здорово, а ребята с работы оказались просто невероятными. Мы были настоящей семьей, от начала и до конца. Вместе с тем я также осознал, что порой населением Глазго движут и куда более негативные эмоции.
Если вы не в курсе спортивной истории Глазго, то в городе есть два футбольных клуба, которые сражаются между собой за превосходство. И когда я говорю «сражаются», то имею в виду буквальный смысл слова. Как и во многих других местах мира, в центре этого разделения лежит религия. Футбольный клуб «Рэйнджерс» исторически был связан с протестантской верой, в то время как болельщики «Селтика» преимущественно католики. Это не должно иметь никакого значения. Суть веры – в любви и положительном настрое. Футбол же нужен, чтобы отвлечься от серых будней и поддерживать форму – к сожалению, во втором по величине городе Шотландии многие этого не понимают.
Каждый раз, когда играют между собой эти две команды, полиция работает сверхурочно. Стычки между фанатами происходят постоянно. По сути, одно неверное слово может закончиться кровавой баней. Да даже машина неподходящего цвета, как бы это глупо ни звучало, способна привести к большим неприятностям.
В свой первый день в Глазго я прибыл на работу, окрыленный весной. Первая смена прошла прекрасно. Я задержался в больнице допоздна, и так вышло, что спускался на парковку вместе с одним из старших ординаторов. Мы все еще болтали, когда я остановился у своей старой доброй синей «Хонды».
– Это твоя? – спросил он.
– Ага. Это, конечно, не «Астон-Мартин», однако она довозит меня из точки А в точку Б.
– Если не будешь осторожным, она доведет тебя до приемного покоя.
– О чем ты вообще?
– Серьезно? Она синяя. Это цвет «Рэйнджерс». Примерно полгорода захотят ее разгромить.
– Не говори глупостей. У меня и футболка голубая. Я что, из-за нее тоже в опасности?
– Зависит от того, куда ты пойдешь.
Разумеется, это было преувеличением, хотя и не таким уж далеким от реальности, как вы могли бы подумать. Наглядным тому примером был юноша, которого мы вернули с того света на операционном столе. Он подвергся нападению, оказавшись в футболке не той команды не в той части города. Конечно, это нелепо, но некоторые не могут чувствовать себя в безопасности даже у себя дома.
В Глазго немало доходных домов[24], а кондиционеров, из-за по большей части прохладной погоды, – совсем мало. Одним жарким летним воскресеньем кучка болельщиков смотрела по телевизору футбольный матч с участием двух главных команд Глазго с открытой входной дверью. Когда игра закончилась – не в пользу их команды, – один из них мельком увидел на лестничном пролете вражеские цвета.
– Хватайте его! – крикнул он и ринулся из квартиры. Его приятели поспешили следом. На лестнице они увидели парня в полосатой футболке их кровного врага, и они, будучи отморозками, дружно на него набросились. Один из них забежал обратно в квартиру и вернулся с молотком, битами и клюшкой для гольфа. Они отделали бедолагу по полной, и все из-за того,
Когда я увидел пострадавшего парня, его лицо представляло собой месиво. Компьютерная томография показала обширную травму мозга, а также подсказала ее вероятную причину. Я разглядел отдельные вмятины на черепе, отчетливо напоминавшие следы от молотка, и как минимум одна из них была оставлена клюшкой номер пять.
– Оружие труса, – сказала моя начальница. – Эта шантрапа часто таскает с собой клюшки для гольфа в качестве оружия, так как, если их остановит полиция, они всегда могут сказать, что направляются на тренировочную гольф-площадку.
Он был практически мертв еще до операции, но мы должны были попытаться, поскольку он был очень молод. Жизни всех людей одинаково важны, а его жизнь была еще вся впереди. К тому же то, как он умер… всего этого можно было избежать.
Семья парня ожидала в комнате рядом с операционной. Моя начальница заметила, как я мнусь возле двери. Она видела, как я переживаю, – это был мой первый пациент, скончавшийся из-за цвета своей футболки. У меня это попросту не укладывалось в голове.
– Если хочешь, я сама им скажу, – предложила она. – Никто тебя не осудит.
– Я себя осужу, – ответил я. – Я хочу это сделать.
За дверью ждали люди, чей сын, дядя или брат умер столь бессмысленной смертью. Будучи руководившим операцией хирургом, я чувствовал себя обязанным лично им все рассказать.
Я долго и упорно думал о том, что скажу. В подобных случаях нужно быть готовым к тому, что родственники могут на тебя ополчиться: «Почему вы его не спасли?» Такое бывает, и их сложно в этом винить. Как оказалось, однако, слова были ни к чему. Как только я зашел в комнату, его мать разрыдалась. Она поняла все по моему лицу.
– Мой мальчик. Только не мой мальчик!
Зрелище было душераздирающим. Я присел, чтобы подробно все объяснить, но никто меня не слушал. Когда я закончил, брат погибшего парня пожал мне руку.
– Спасибо, что попытались, – сказал он. – Для нас это многое значит.
Порой неприятности приносил не цвет одежды. И даже не машина. Порой дело было в том, какая у тебя кожа. К нам поступил избитый парень с серьезными травмами головы. После поверхностного осмотра из приемного покоя его направили к нам. У пациента была открытая рана головы, требовавшая хирургического вмешательства, а также перелом скулы. Он был само очарование. Стоило мне зайти в комнату, как он сказал медсестре:
– Я не хочу, чтобы этот пакистанский чурка меня оперировал.
Даже сломанного лица было недостаточно, чтобы помешать ему плеваться своим ядом.
Медсестра и бровью не повела:
– Что ж, так как это единственный хирург на данный момент, у тебя есть выбор: он или смерть.
Конечно, она немного слукавила и в том и другом, однако наглеца нужно было поставить на место, так что я не стал ее поправлять.
Я думал, что, когда парень окажется под наркозом, с этим вздором будет покончено, но его обнаженное тело оказалось еще больше пропитано злобой и ненавистью, чем его сознание.
Каждый квадратный сантиметр туловища пациента был отмечен нацистской символикой и лозунгами. Я никогда прежде не видел в одном месте столько свастик.
Разумеется, он был не во всем таким уж плохим. В доказательство его «мягкой» стороны над пахом были набиты слова «Все для тебя» с указывающей вниз стрелкой. Чудный парнишка.
Я прочистил и зашил его рану на голове, в то время как мой коллега, челюстно-лицевой хирург, восстановил раздробленные кости пострадавшего, чтобы его лицо перестало напоминать месиво. Большего мы сделать не могли. Жена пациента рассыпалась перед нами в благодарностях.
– Извините, что он такой засранец, – сказала она, – но я ничего не могу с этим поделать.
Я разношу не только дурные вести, так что хотел лично сказать парню, что он, скорее всего, полностью поправится и вскоре встанет на свои расистские ноги. Что я и сделал.
Мне было интересно, как долго он сможет держать язык за зубами… Как оказалось, секунд десять, не более.
– Отвали от меня! – закричал он. – Не хочу, чтобы меня касались такие, как ты.
– Такие, как я? В смысле нейрохирурги?
– В смысле пакистанские чурки.
– Здесь нет никого из Пакистана. Я вот родом из Шри-Ланки.
Медсестра засмеялась. Жена тщетно попыталась его одернуть. Парень вздрогнул, словно его ударило током.
– Кстати, не только я к тебе прикасался, – продолжал я. – Хочу представить человека, восстановившего твое чудесное личико. – Я кивнул в сторону своего коллеги, для пущего эффекта вытащившего наружу цепочку со звездой Давида[25]. – Кстати, ты уже познакомился со своей медсестрой?