Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 8)
– Совсем неплохо, – похвалила она меня, когда мы закончили. – Хочешь рассказать семье?
– Это будет для меня честью. Спасибо.
– Еще пару десятков таких, и, возможно – только возможно! – ты будешь готов уже им обучать.
4
Очередная субботняя ночь
Я обливаюсь потом, но это не идет ни в какой сравнение с ручьями, стекающими по лбу анестезиолога. Именно он выполняет работу. Настоящую работу. Во всяком случае, на данный момент.
– Джон, – кричу я, – иди сюда!
Джон – санитар. Он целый день что-то поднимает, толкает, носит. Он сильный. Крепкий. Уж точно крепче анестезиолога. Анестезиологи – одни из важнейших людей в больнице, но идти с ними в бой я бы не рискнул. Во всяком случае, когда есть санитары.
Подбегает Джон. За спиной его коллега Дэйв. Они оба знают свое дело. Они принимаются поочередно ритмично сдавливать грудь парня, в точности как это только что делал анестезиолог. Джон нажимает, ждет, нажимает, ждет. Знакомые капельки пота образуются и на его лбу. Но он справляется. Пока что.
Я не помню имени пациента. Я знаю наверняка лишь то, что он молод и мужского пола.
Он был живым, когда нам его доставили. Едва живым. У него были расширенные зрачки, а также признаки обширной травмы головы. Его избили до посинения рядом с баром часом ранее –
– Надеюсь, вы надели свои «волшебные» туфли.
Это популярная у нас шутка.
Все знают, что нейрохирурги считают себя высшими представителями медицинской профессии. Мы любим убеждать в этом себя – и всех остальных, кто согласится слушать.
Никто в это не верит, пока в больницу не попадет такое вот месиво, и вот тогда-то приходится пытаться соответствовать мифу.
Сердце пациента остановилось, как только мы положили его на операционный стол.
– Вот дерьмо.
Когда кардиомонитор переставал издавать ритмичный звуковой сигнал и зазвучала до боли знакомая протяжная зловещая нота, все подумали или сказали то же самое, но именно анестезиолог произнес это громче всех. В операционной сердце – его удел. Я, может, и орудую чудодейственным скальпелем, однако анестезиолог отвечает за то, чтобы пациент продолжал дышать, пока я не закончу. Как ни посмотри, прямая линия на кардиомониторе никому не по душе.
Прежде чем кто-либо успел среагировать, анестезиолог сразу же принялся проводить непрямой массаж сердца. Дефибриллятор при асистолии[21] не используют.
Оставалось только работать вручную. В реальности массаж сердца совершенно не похож на то, что вы могли видеть в фильмах. Сдавливать грудную клетку необходимо с такой силой, что трескаются и ломаются ребра – в противном случае толку не будет никакого, – и это очень утомительное занятие. Вот почему на подмогу позвали санитаров.
– Четыре минуты[22], Джей, – предупреждает анестезиолог, с трудом держа себя в руках.
Четыре минуты? Кто-то за это время может пробежать целую милю. Я задумался над тем, в какой именно момент человек перестает быть пациентом и становится трупом. В такие моменты в голову приходят всякие странные мысли.
Спустя, казалось, целую вечность, появился пульс и какое-то давление. Состояние по-прежнему было крайне нестабильным, и в любую секунду сердце пациента снова могло отказать. Мы принялись обсуждать дальнейшие действия. В идеале его нужно было бы доставить в отделение интенсивной терапии и поставить капельницы для поддержания работы сердца. Только вот оно остановилось из-за тромба в ушибленном мозге пациента – если от него не избавиться, шансов выжить у парня не будет. Итак, мы решаем, что я проведу операцию, пока они будут поддерживать работу его сердца препаратами или руками, в зависимости от того, как пойдет.
Есть два способа вскрыть голову человека – аккуратный и быстрый. Обычно я брею голову, надрезаю кожу и с помощью электрокаутера прожигаю ее до самой кости. Это медленный и точный метод, после которого почти не остается шрама. Но на него требуется время, которого, как напоминает мне протяжный вой кардиомонитора, у меня нет. Остается лишь быстрый способ.
– Ради бога, Джей, вскрой уже его, достань тромб. Давай же, скорее!
Я и сам это прекрасно знаю, но анестезиолог опять-таки лишь говорит то, что у всех остальных на уме. Разместив лезвие скальпеля над кожей, я его прижимаю. Оно уходит вглубь, и я чувствую контакт с костью. Я выполняю разрез в форме знака вопроса. Отогнув кожу и мышцы, смотрю на оголенную кость. Не самая аккуратная процедура, зато самый быстрый способ проникнуть в голову. Если я ничего не сделаю прямо сейчас, у этого парня не будет будущего.
Тем временем прошло уже пять минут.
В подобных экстренных ситуациях начинаешь по-настоящему ценить первоклассных операционных медсестер.
Хорошие медсестры знают, какой инструмент мне понадобится, раньше меня. У очень хороших он будет наготове, как только я протяну руку. Первоклассная же медсестра поместит мне в руку инструмент в точности как надо, чтобы я мог ни на секунду не отрывать глаз от пациента.
Джил одна из лучших. Она подает мне дрель.
– Почему так долго?
Очередные подбадривающие комментарии анестезиолога. Обожаю командный дух ночных дежурств. Мы словно братья – постоянно грыземся, но при необходимости всегда готовы друг за друга постоять.
Дрель настроена так, чтобы пронзить череп, а затем остановить вращение сверла прежде, чем оно успеет повредить мозг. С той скоростью, с которой я проделываю первое отверстие, это не может не радовать. Одно готово, осталось два. Раз за разом я погружаю дрель, машинально щурясь из-за разлетающихся мелких осколков кости.
Два. Три. Теперь нужно соединить точки.
– Шесть минут.
Джил кладет в мою протянутую ладонь электропилу, идеально разместив пусковой рычаг между моим большим и указательным пальцами. Я сжимаю пилу в руках, вставляю тонкое лезвие в одно из проделанных отверстий и включаю питание. Это непростая работа, а когда каждая секунда на счету, любое действие становится еще сложнее – даже инструменты словно прибавляют в весе. Я наклоняю пилу и соединяю первые два отверстия.
На оставшиеся два разреза уходит где-то еще минута. Ведя лезвие пилы по последней оставшейся линии, я чувствую, как страх в комнате сменился осязаемым напряжением. Почти готово. Наступает решающий момент.
– Восемь минут, Джей. Ради бога, поторопись.
Я едва заметно киваю. Большего и не требуется. Анестезиолог знает, что я его услышал. Он также знает, что мне не нужно напоминать. Как бы то ни было, я уверен, что могу на него положиться. Какое-то время назад меня перевели в Глазго для продолжения практики. Там мы пару лет работали ординаторами и провели вместе немало ночных смен. Мы доверяли друг другу, а в данной ситуации это было самое главное.
Если я все правильно рассчитал, тромб, блокирующий сигналы к сердцу и всем остальным органам, должен располагаться прямо под вырезанным мной пятиугольником. С учетом обстоятельств я сделал отверстие покрупнее, чем обычно, – оно размером с небольшую ладонь, и этого должно хватить, чтобы найти тромб. Мне не терпится добраться до него не меньше, чем всем остальным.
Операционная медсестра забирает у меня пилу чуть ли не прежде, чем я успеваю ее протянуть. Несколько минут спустя я уже пытаюсь извлечь пальцами вырезанный мной пятиконечный кусок кости. Пришла пора попотеть и мне.
– Ну давай же, давай…
Мой пальцы словно становятся толще с каждой секундой, как вдруг мне удается зацепиться, и кусок черепа уже у меня в руке.
Надрезав твердую мозговую оболочку скальпелем, я вскрываю ее ножницами – времени на возню нет. Под ней я должен был увидеть мозг, но вместо него могу разглядеть лишь кровавую массу. Это кровяной сгусток, и он огромный.
Анестезиолог уже отчаянно кричит во весь голос. Однако я слушаю не его. Я не обращаю внимание на ворчание измотанных санитаров. На самом деле мое внимание привлек вовсе не звук, а его отсутствие. Мне уже мерещится или кардиомонитор внезапно замолчал?
Анестезиолог тоже это замечает.
– Ну же, давай!
Мы все знаем, что должно случиться дальше, но ожидание просто убивает.
Наконец это происходит. Сначала едва слышно.
Затем уверенней.
Я расплываюсь в улыбке – я не могу ее сдержать. Удаления участка черепа оказалось достаточно, чтобы ослабить давление на мозг. Связь с сердцем и легкими восстановлена, и мои коллеги берутся за дело.
Состояние пациента стабилизируется, правда, моя работа на этом не закончена. Мне нужно отсосать кровь и удалить поврежденные ткани мозга, которым больше не суждено заработать. Закончив, я закрываю обратно череп и как можно аккуратнее возвращаю на место кожу. У нас получилось. Мы сделали невозможное. Мы вернули парня с того света. Вмешались в естественный ход вещей и превратили труп обратно в пациента. Закончив зашивать ему голову, я снова улыбаюсь. Я понимаю, что именно этим и хотел всегда заниматься.
Мы никогда не перестаем учиться. Младшие врачи практически не вылезают из операционной, так как работают сразу на нескольких старших врачей. Едва закончив с одним пациентом, они отправляются оперировать следующего. Вот почему за шесть лет из человека, толком не умеющего держать в руках скальпель, они становятся консультантами. Во всяком случае, об этом все мечтают. Это очень интенсивный процесс. Я проработал два года в Илинге и Уимблдоне в качестве хирурга-ординатора. Я проводил все больше и больше операций под все меньшим надзором, и мое удовлетворение собственной работой постоянно росло. Это были операции из разных областей хирургии, однако все они помогали мне оттачивать навык.