Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 7)

Трубка введена на пять сантиметров, и я с облегчением вздыхаю. Жесткая проволока внутри не дает трубке согнуться, пока ее вводят. Я ее убираю. Жидкость начинает выходить – у меня все получилось. Вскоре состояние больного должно улучшиться.

– Теперь осталось дождаться, когда он очнется, – говорит анестезиолог.

Умывшись и переодевшись, я покидаю операционную. Мне едва удается сдержать свой восторг. От радости я готов был пуститься в пляс. Моя первая операция. Моя первая проверка. Мой первый шаг к славе и успеху.

Да, у меня тряслись руки. Меня всего трясло. Но это было неважно. Важным было то, что я не дрогнул во время операции. Я сделал все как по учебнику. Я был на седьмом небе от счастья. Я только что прикоснулся к мозгу человека – его душе – и спас ему жизнь.

Именно для этого я был рожден.

Было непросто вернуться к рабочим будням. Если в моей жизни только что произошел переломный момент, вокруг все осталось без изменений.

– Эй, я только что провел свою первую операцию.

– Вау, здорово, а теперь передай-ка мне эти свечи и миску для рвоты – из пациента прет с двух сторон…

Примерно час спустя я заглянул в палату интенсивной терапии, чтобы проверить своего пациента. Я ожидал увидеть его очнувшимся и поедающим виноград в окружении близких. Атмосфера у постели мужчины, однако, оказалась куда более мрачной.

– Когда он очнется? – спросила жена пациента. – Когда мы сможем забрать его домой?

Что мне ей сказать? Я и правда думал, что к этому времени он уже придет в себя.

– Что ж, вашему мужу была проведена серьезная операция. Все прошло хорошо, но пациенты идут на поправку по-разному. К тому же он был очень слаб из-за рака, так что ему может понадобиться немного больше времени. Между тем жидкость выходит, так что внутричерепное давление должно нормализоваться.

Ночное дежурство шло в дополнение к нашей дневной работе, и мне нужно было выполнить еще немало поручений старшего ординатора: заполнить выписные эпикризы[18], написать направления в другие больницы и осилить прочую «черную» работу. Я сделал все в лучшем виде, не переставая непрерывно думать о своем пациенте, о своей операции. Об этом историческом моменте.

Когда мой начальник объявил, что собирается начать обход пациентов, я бросил свои дела, чтобы к нему присоединиться. Это был не тот врач, которому я звонил ночью, и все же мне ужасно хотелось похвастаться перед ним своими успехами. Полтора часа мы бродили по всей больнице, пока наконец не зашли в палату интенсивной терапии. К моему пациенту. Человеку, от которого зависела моя репутация.

Посмотрев в медкарту пациента, консультант узнал мое имя. К тому времени, впрочем, я уже не особо следил за происходящим.

– Думаете, он уже должен был очнуться? – спросил я.

Врач сверился с данными:

– Хм-м, да, на это следовало бы рассчитывать.

Задав вопросы сопровождавшим пациента медсестрам и ординаторам, консультант запросил дополнительную информацию. Также он приказал сделать новую томограмму. Закончив обход, мы пошли на нее посмотреть.

Спустя, казалось, целую вечность – меня так и распирало от нетерпения – он отвел меня в сторонку, что, как оказалось впоследствии, с его стороны было крайне великодушно.

– Не думаю, что мужчина очнется, – сказал консультант невозмутимым голосом, так, чтобы не слышали родные пациента.

– Это невозможно, – недоумевая, произнес я. – Я его оперировал. Я все сделал как надо.

– И тем не менее, – продолжил врач, – он больше никогда не очнется.

Это был самый паршивый момент в моей жизни. Мне хотелось свернуться калачиком рядом со своим пациентом и ждать, чтобы кто-нибудь отключил мою систему жизнеобеспечения.

Томограмма открыла нам ужасную картину. Да, от избыточного давления жидкости удалось избавиться, но это привело к резкому падению давления жидкости в захваченном опухолью мозге. В отсутствие этого давления (которое, не забывайте, само по себе убивало пациента) сосуды опухоли лопнули, и кровь залила его мозговой ствол – центр бодрствования и всего, что поддерживает в человеке жизнь. У мужчины случилось обширное кровоизлияние. В произошедшем не было моей вины, и операция была необходимой. Но от этого я не чувствовал себя менее виноватым во всем случившемся.

– Ну, очевидно, ты не мог этого предвидеть. Правда, твоей вины нет. Да и в любом случае, – добавил консультант, не поднимая глаз от медкарты, – ему оставалось жить считаные дни. Раз уж на то пошло, ты скорее избавил больного от страшных мучений.

Я побежал на этаж нейрохирургии, чтобы найти другого своего начальника – того, который поручил мне, доверил мне провести эту процедуру. Я постучал в дверь, уже обдумывая в голове текст заявления об отставке. В конце концов, я провел операцию, которой было суждено сократить человеку жизнь. Другими словами, я сделал прямо противоположное тому, что завещал Гиппократ, – навредил.

Я описал все, что сделал, и ужасные последствия своих действий. Когда я закончил, начальник замолчал и почесал подбородок.

– Такое случается, – сказал он.

– Да, но это была моя вина.

– Это НЕ БЫЛА твоя вина. Ты все сделал правильно. Мужчине повезло, что ты оказался рядом, чтобы хотя бы попробовать его спасти. Боюсь, его время пришло. Извлеки из случившегося урок и оставь это в прошлом.

Я был поражен всеобщим снисходительным отношением.

Я покинул кабинет врача в полном замешательстве. Я был рад, разумеется, что мне не устроили взбучку. Я был огорчен смертью пациента и вместе с тем недоумевал, почему мои начальники не злились. Если бы мы работали на фабрике по производству скрепок и я бы загубил партию, тогда их спокойствие можно было бы понять. Но мы были хирургами. Люди доверяли нам свои жизни. Разве это не должно было что-то значить?

Я вспомнил случай со своим отцом. Я вспомнил, как паршиво мы все себя чувствовали, когда хирург обошел нас стороной. Словно мы для него ничего не значили. Я подумал: «Дело и правда в комплексе Бога. Они и правда считают, что ни перед кем не должны отвечать».

С чувством тошноты и в сопровождении всячески поддерживающего меня старшего ординатора я спустился вниз, чтобы рассказать родным о случившемся. О том, что я провел операцию, однако возникли «непредвиденные осложнения». Это исключительно английская традиция преуменьшать осложнения, прокладывающие путь прямиком на тот свет. Они выслушали, поблагодарили меня за откровенность и желание помочь. Жена пациента сказала, что он умер бы без операции, так что она рада, что мы хотя бы попробовали. На этом инцидент был исчерпан.

Отголоски той операции продолжили преследовать меня. Мне не хотелось о ней забывать, забывать об усвоенном тогда уроке. Жизнь в Уимблдонской больнице между тем была слишком насыщенной, чтобы у меня было время зацикливаться на этой ситуации. Ряд других консультантов, казалось, из кожи вон лезли, чтобы я всегда был при делах. Мне дали несколько новых пациентов для проведения консультаций и подготовки к операциям. Я полностью занял себя новыми пациентами, стараясь постоянно держать их и их родных в курсе происходящего вплоть до операции.

По правде говоря, казалось, что меня стараются занять, словно шаловливого ребенка. Затем я понял, что мое начальство просто хотело мне дать понять, что всегда есть следующий пациент. Что я должен уметь справляться с подобными вещами.

Нейрохирургия – непростая специальность. Я должен был научиться заботиться о своих пациентах, не позволяя любым неудачам и осложнениям сбивать себя с толку.

А их было не избежать, и некоторые из них могли стать следствием моих действий. Я попросту должен был научиться мириться с ними и двигаться дальше – в противном случае моя карьера могла застопориться. Боясь последствий, я мог не до конца удалять опухоли и не браться оперировать пациентов с гидроцефалией[19], а также быть чрезмерно осторожным со многими другими болезнями, несущими большие риски. Не просто так бланк информированного согласия, который подписывают пациенты перед операцией, битком набит всевозможными потенциальными осложнениями даже для самых «простых» операций на мозге.

Терпи, Джаямохан, по крайней мере, ты не один из пациентов…

Примерно через три недели после моей первой самостоятельной операции я должен был наблюдать в операционной за работой другого консультанта. У пациента, по всей видимости, была глиобластома[20], которую мне прежде уже частенько приходилось видеть. Это самая агрессивная злокачественная опухоль, и почти все пациенты с ней умирали в период от девяти месяцев до года – и это с операцией и лучевой терапией. Я «подготовил» нашего пациента: провел перед операцией осмотр и сделал все необходимые диагностические процедуры – поговорил и познакомился с ним, пока тот лежал в палате. Полагаю, консультант обо всем этом знала. Мы были практически готовы приступать, как вдруг она сказала:

– Слушай, ты проделал всю работу, может, хочешь провести операцию вместе со мной? Я все тебе объясню.

– Правда? Я бы с радостью.

Я даже не рассчитывал на столь раннем этапе своей карьеры поработать с опухолью. Новообразования – злые серые волки в нашей работе. Возможность принять участие в операции на опухоли была невероятной удачей. То, что мне вообще доверили хоть что-то после случившегося в последний раз, казалось настоящим чудом. Это был удивительный врач. Она подробно объясняла мне все, что от меня требовалось сделать, и операция прошла как по часам. Пациент очнулся, и все его функции работали нормально.