Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 11)
От одного из консультантов я услышал фразу, которую в итоге позаимствовал. Джим любил говорить: «Если ты увидишь, что я делаю какую-то глупость, будь добр, сразу мне об этом скажи. Не жди, пока я напортачу. Ты – моя подстраховка». И это были слова одного из самых опытных в мире детских нейрохирургов, сказанные совсем зеленому мне, – подобная позиция заслуживает восхищения. Теперь я и сам стараюсь аналогично вести себя со всеми своими подопечными.
Однажды к нам поступил ребенок с травмой головы, и старший хирург спросил моего мнения. В больнице Глазго через меня прошли десятки пациентов с травмами. По сути, это было хлебом насущным нашего отделения. Так что советов у меня было хоть отбавляй.
– Может, тогда в этот раз ты будешь за главного, Джей? – предложил он.
В очередной раз вспоминая свой прежний опыт взаимодействия со старшими врачами, я ответил:
– Сочту за честь.
Полагаю, то, что я, неоперившийся младший врач из Глазго, обладал гораздо большим опытом работы с травмами головы, чем консультант из Торонто, многое говорило о культурных различиях двух стран, однако дареному коню в зубы не смотрят, и я всегда с удовольствием брал на себя дополнительную ответственность, когда поступали пациенты с ужасными повреждениями головы.
А они были действительно ужасными, потому что далеко не всегда травмы – результат несчастного случая. На самом деле по своему опыту операций на взрослых могу сказать, что чаще всего они совершенно неслучайны.
«Но это ведь было в Глазго, – думал я, глядя на снимок ушибленного мозга своего нового пациента. – Это были отупевшие от выпивки пьяницы. Передо мной же шестимесячный малыш. Никто бы не сделал такого с ним специально».
Я бросил взгляд на его родителей.
5
Бэтмен и Робин
В основе любого диагноза лежат три вещи: история болезни, осмотр пациента, диагностические процедуры. Иногда бывает, что история болезни и проведенное обследование полностью противоречат друг другу.
Однажды к нам поступил младенец с травмой головы. Пара ординаторов не стали за него браться, так как предпочитали оперировать опухоли. Я шел следующим в очереди. Девочка явно была в плохом состоянии. Беспокоила же меня больше всего не травма, а родители пациентки. Их версия событий менялась каждые полчаса:
– Она упала.
– На нее перевернулась корзина.
– Ее опрокинула собака.
– Она пряталась под столом и резко подняла голову.
Часть объяснений можно было исключить уже в связи с возрастом девочки. Ей было всего восемь месяцев. Она не могла ходить, так что не могла и упасть. Собака сбила ее с ног? Для этого ребенок должен была сначала на них подняться. Другие описания вызывали подозрения попросту из-за многих других рассказанных родителями историй. Я был убежден, что они что-то скрывали.
Эти два человека, по их словам, все время находились рядом с ребенком, однако все равно не могли объяснить, что именно случилось. Даже они должны были понимать, как неубедительно звучали их объяснения. Видимо, все-таки не понимали.
Обычно люди приходят и говорят: «У малыша Джонни рвота, он не держится на ногах, шатается, у него дергается рука» – так мы узнаем, на что обратить внимание. Мы проводим обследования, находим проблему, пытаемся с ней справиться. Процесс довольно прямолинейный. Если же приходится гадать, говорят ли родители правду, ситуация становится куда сложнее.
Мне было тридцать три, вскоре я должен был получить квалификацию детского нейрохирурга, и в течение года мне предстояло заняться поисками работы. На данном этапе своей карьеры нередко начинаешь немного зазнаваться. Пожалуй, появляется чрезмерная уверенность в своих знаниях. Чтобы этого добиться, я посвятил всю свою жизнь и уйму денег – и я имею в виду не только стажировку в Канаде. Как следствие, сомнения в собственной правоте возникают реже.
А я был уверен, что родители врут. На все сто. Вместе с тем допрашивать их не входило в мои обязанности. От меня требовалось определить характер полученной травмы и как можно быстрее и эффективнее справиться с ее последствиями. Я мог лишь сообщить в социальную службу после того, как ребенку уже ничего не будет угрожать.
На тот момент мне казалось, что это типичная травма. Мне и в голову не могло прийти, что причина повреждений может крыться в чем-то другом. Я провел операцию: просверлил череп, чтобы избавиться от отека мозга. Два часа на все про все. Наложив швы, я задумался о том, какой во всем этом был смысл. Я помог ребенку, чтобы его потом снова избили? Может, и так. А может, и нет.
После операции меня нашла одна из коллег.
– Мы получили результаты, – сказала она, размахивая стопкой бумаги. – Оказывается, у ребенка нарушение свертываемости крови.
– Дайте взглянуть.
Я изучил записи, и там черным по белому было написано, что у девочки повышенная склонность к кровотечениям. Это могло объяснить внутричерепное кровоизлияние, которое привело к нарушению мозговых функций, хотя никак не объясняло странного поведения родителей.
– Ты же согласна, что они какие-то мутные?
– Это точно.
– С чего бы им так себя вести, если они невиновны?
Коллега пожала плечами.
Этот случай меня одернул. Я был полностью уверен в существовании единственно возможного объяснения, но оказалось, что есть и другое. Мне не хотелось снова допустить подобную ошибку. Поспешные выводы не идут на пользу никому, и уж пациентам и подавно.
Я начал тщательно изучать непростой вопрос. Патологдоктор Джон Планкетт написал в «Британском медицинском журнале» статью о насилии над детьми. Планкетт не верит в так называемый синдром детского сотрясения. Он не признает, что ребенка можно затрясти до смерти, не вызывав серьезную травму шеи, и на многих страницах автор подробно аргументирует свою точку зрения, приводя различные доказательства. В этой статье точно есть над чем задуматься.
Меня всегда учили, что факты незыблемы. В медицинской школе фактов приводится море – мы учим их и применяем на практике.
Нам, наивным студентам, все казалось элементарным, однако теперь выяснилось, что факты лишь часть головоломки. Обстоятельства также необходимо принимать во внимание. Вскоре, правда, я осознал, что подтасовывать можно и их.
Я покинул Канаду несколько месяцев спустя, так и не узнав, было ли что скрывать странным родителям нашей маленькой пациентки. Я получил должность в отделении нейрохирургии в больнице имени Джона Рэдклиффа в Оксфорде. Более того, в тридцать четыре года я наконец добился своей цели – стал консультантом.
В то же время если Канада меня чему-то и научила, так это тому, что никогда не перестаешь учиться. Я был теперь консультантом, только младшим. Меня курировал мой наставник, вскоре ставший мне другом, – Питер Ричардс, у которого за плечами имелось гораздо больше опыта. По случайному совпадению он также был – и остается по сей день – одним из самых опытных нейрохирургов Великобритании, который интересовался случаями предполагаемого насилия над детьми в правовом поле. Узнав о моем растущем интересе к данной области, он сказал:
– Если захочешь побольше узнать про моих пациентов, дай мне знать.
– Я с радостью.
– Но должен тебя предупредить: придется нелегко.
Вскоре я понял, что он имел в виду. По рекомендации Питера я выступил в качестве консультанта по делу о смерти двухлетнего ребенка от травмы головы. Имелись видеозаписи, на которых парень матери неоднократно избивал малыша. Он сам снял себя на камеру. Ни одну из них я не смог с первого раза досмотреть до конца. Я хирург, я не слабонервный и уж точно не боюсь вида крови, но своим делом я занимаюсь, чтобы лечить людей. Чтобы помогать им. Смотреть же на эту преступную жестокость и слушать ее было ужасно.
Присяжные определенно были со мной согласны. Видеоматериалы показывали в суде в гробовой тишине, нарушаемой лишь душераздирающими воплями бедного малыша – а также периодическими охами и сдерживаемыми рвотными позывами присяжных.
Парень матери ребенка, вне всяких сомнений, был настоящим животным. Он явно подвергал невинного младенца немыслимым мучениям на протяжении всей его непродолжительной жизни. Адвокат защиты между тем хотел у меня узнать, нес ли обвиняемый ответственность за смерть ребенка. Тут-то все стало уже не так просто.
Имелись исчерпывающие доказательства того, что этот человек был монстром. Что он совершал жестокое насилие над ребенком. Не было никаких сомнений, что парень нанес ему множество травм. Адвокат обвиняемого при этом задал мне вопрос:
– Можете ли вы, будучи экспертом, искренне сказать, что видели, как ребенку была нанесена смертельная травма?
Как бы мне ни хотелось сказать «да», я должен был быть честен:
– Нет.
– Можете ли вы с уверенностью утверждать, что обвиняемый был единственным, кто бил ребенка?
«Ну а кто же еще?» – подумал я. Тем не менее мне пришлось повторить свой ответ:
– Нет.
– Могла ли теоретически смертельная травма быть нанесена матерью ребенка? Или кем-то еще?
Вот все и прояснилось. Защита не пыталась отрицать, что парень матери избивал ребенка – это было заснято на пленку, так что пытаться было бессмысленно. Защита старалась убедить суд в невозможности доказать то, что обвиняемый убил младенца.
План все же не сработал. Шокированные присяжные признали парня виновным. Вместе с тем я покинул здание суда с бо́льшим количеством вопросов, чем ответов. После того как в Торонто я научился не судить о книге по обложке, меня ждало новое откровение: если хорошенько надавить, то можно исказить даже факты и истину.