Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 45)
Друзья говорят мне, чтобы я не терзал себя, так как моей вины не было. Они говорят, что мама приняла свое решение и я никак не мог ей помешать. На самом же деле мог. Я сделал выбор не вмешиваться. Поверьте, если бы я захотел, я мог бы любому доставить проблемы. Не забывайте, что я нейрохирург. Я последователь Джеймса Робертсона Джастиса[82]. У меня комплекс Бога. И, что более важно, у меня
Но дело не во мне. Дело никогда не бывает во мне. На первом месте всегда пациент. Победа, поражение или ничья – это единственная статистика, которая имеет значение. А порой победителей просто нет.
19
Дело не в тебе, дело во мне
Что такое успех? Полагаю, зависит от того, чем занимаешься. Большинство моих пациентов подобны бурным романам – отношениям, которые горят ярко, но быстро. Наши пути пересекаются, я анализирую, оперирую, и наши дороги снова расходятся. На этом все. Они приходят в мою жизнь и уходят из нее. Возможно, временами я буду видеть их в приемные дни. А может, и не буду. Имена людей, воспоминания о них – со временем все стирается из памяти.
Запоминаются же те особые отношения, которые затягиваются. Они остаются со мной навсегда. Речь идет не о случаях, когда я ошибся или что-то пошло не так. Некоторые проблемы попросту невозможно исправить. Можно замедлить течение болезни, однако в конечном счете оказываешься подобен Великому Кнуду, сидящему на своем троне у берега моря и повелевающему приливу уйти[83].
Мне потребовались годы, чтобы понять, что успех вовсе не обязательно должен означать излечение или вечную жизнь для пациента. Порой для успеха достаточно сделать чью-то жизнь чуточку лучше.
По другую сторону моего письменного стола, рядом со своими родителями, сидит маленькая девочка в инвалидном кресле. Она ослаблена и измучена ужасной опухолью. Я знаю, что я у нее не «первый», – девочку направил ко мне хирург из другой больницы, – однако уверен, что стану ее последним врачом. Вопрос в другом: сколько у нас осталось времени?
У девочки краниофарингиома – особенно губительная разновидность опухоли, атакующая центральные ткани мозга. От того, что она доброкачественная, легче не становится. Новообразование расположено в той части мозга, куда очень сложно добраться, и продолжает медленно, но верно расти. Если опухоль не удалить, девочка умрет. Судя по медкарте и по состоянию пациентки, я предполагаю, что это произойдет в течение года.
Я все это ей объясняю. Девочка выглядит бодрой, она смирилась со своей участью. Ее родители, что необычно, тоже довольно расслаблены. Видно, что они наслаждаются компанией друг друга. По крайней мере, поход ко мне – повод взять выходной и провести день вместе. На них приятно посмотреть. Столь многие мамы и папы проводят последние дни со своими детьми в ссорах, криках или слезах либо, запершись дома, ищут в интернете обещающих чудесное исцеление жуликов. Их можно понять. Они люди. Тем не менее такое поведение крайне деструктивно. Уверен, такие родители оглядываются назад и думают: «Жаль, что я не воспользовался возможностью провести со своим сыном оставшееся нам время». Если так подумать, это хороший совет и для меня. И для вас.
Кажется, данная семья справилась. Они принимают каждый день таким, какой есть, и берут по максимуму из каждой прожитой секунды. Я уже их люблю. Вот почему мне особенно больно говорить им:
– Если быть честным, не думаю, что нам когда-либо удастся полностью удалить опухоль. Но, если позволите, я готов попробовать.
– Только это и остается, – ответил отец девочки.
Я провел несколько операций. Я долгими часами тыкал, прижигал, вырезал. Уверен, ее предыдущий хирург пробовал все то же самое. Разница в том, что месяц за месяцем я не переставал пытаться. И я был готов продолжать делать это снова и снова, сколько придется. Любой ценой, пока это помогает девочке.
Прошло три года, и мы почти вернулись к тому, с чего начали. Каждый раз, когда я брался за скальпель, опухоль снова отрастала. Девочка прошла лучевую терапию, которая замедлила рост опухоли, однако та не сдавалась. Что бы мы ни делали, никакого прогресса. В лучшем случае мы оставались на месте, что на самом деле для моей пациентки было приемлемо.
Она росла на моих глазах два, три, четыре года. Пять лет. Ей не становилось лучше, хотя и хуже – тоже. Мы делали ровно столько, чтобы она оставалась в стабильном состоянии. Было отрадно наблюдать за этой семьей. Они все продолжали жить, словно не существовало никакой проблемы, словно они не находились на передовой в битве, из которой им не суждено было выйти победителями.
Родители и дочь наслаждались жизнью и радовались ей. Каждый новый день был для них подарком, новой возможностью.
Каждый раз после очередной пары операций у нас происходил один и тот же разговор:
– Я буду продолжать бороться, пока вы будете на это согласны. Но все же придет момент, когда боль и дискомфорт от операций, а также долгие послеоперационные периоды, наверное, уже не будут того стоить.
– Мы знаем, – отвечала мама. – И мы вам благодарны. Пока что, однако, нас все устраивает.
И их действительно все устраивало. Нас всех это устраивало. Пока тот самый момент не настал.
Шел шестой год нашего знакомства. В последнее время ситуация ухудшилась. Опухоль перестала топтаться на месте. С каждой операцией я вырезал все большую и большую ее часть. Девочка поправлялась, но теперь гораздо медленнее, чем раньше.
В похожей ситуации оказываются порой пациенты химиотерапии. Из-за ужасных побочных эффектов некоторые из них прекращают лечение в середине курса. Они решают насладиться несколькими последними «здоровыми» месяцами жизни, вместо того, чтобы месяц за месяцем проходить через цикл «пытка-недомогание-восстановление-счастье-пытка-недомогание-восстановление-счастье».
Мне казалось, что именно к этой стадии мы приближаемся с моей маленькой пациенткой.
– Знаете, я готов прооперировать снова, – сказал я родителям. – Вы же знаете, что я не сдамся. Тем не менее мне кажется, пришло время задаться вопросом: стоит ли продолжать подвергать этому ее – вас всех?
Мне не было нужды ничего объяснять. Все присутствующие знали положение дел. На протяжении семи лет мы держали смертоносную опухоль на поводке с помощью регулярных инвазивных вмешательств. Пропусти мы любую из проведенных процедур, и опухоль бы окончательно взяла вверх, убив девочку в течение пяти-шести месяцев. Мы продолжали бороться, потому что она продолжала наслаждаться жизнью. Теперь, впрочем, я был уже не уверен. Равно как и родители. Равно как и она сама.
– Еще разок? – попросила она тихим, но звонким голоском.
– Разумеется, – согласился я. – Еще разок.
Когда мы встретились полгода спустя, все понимали, что это в последний раз. И знаете что? Никого из нас это не пугало. Я не врал семье пациентки, когда говорил, что буду биться за них до последнего. Но в какой-то момент, осознав, что нет никакого смысла продолжать страдания маленькой девочки, я должен был рекомендовать им остановиться. И момент настал. Я это знал. Родители это знали. Девочка это знала.
По правде говоря, даже во время последнего их визита вы бы в жизни не догадались, через что они все прошли. Настолько расслабленной была атмосфера. Настолько все были положительно настроены. Беседуя с ее папой и мамой, я заметил, что эта маленькая – уже не такая маленькая – девочка смотрит в окно.
– На что ты смотришь? – спросил я.
– Я просто смотрю, как летают эти птицы, – ответила она. – Они такие смешные.
Без дальнейшего лечения шесть месяцев спустя опухоль окончательно взяла верх. Тогда мне об этом не сообщили, но через несколько месяцев я заметил в списке пациентов на прием знакомую фамилию. Когда мама и папа зашли ко мне в кабинет одни, я понял, что случилось.
Я всегда призываю родителей поддерживать со мной контакт после смерти ребенка. Как я уже говорил, они такие же мои пациенты, как их сын или дочь. Моя работа – мой интерес – не заканчивается выполненными операциями. Душевные раны заживают дольше, чем физические.
– Спасибо, что дали мне знать, – поблагодарил я. – Ваша дочь была чудесной девочкой. Сожалею, что не смог сделать большего.
Мама уже сидела в слезах. Папа был на грани.
– Мы просто хотели вам кое-что передать, – сказал он. – Она хотела, чтобы вы знали, – хотела, чтобы мы вам сказали.
Я видел, что ему невероятно тяжело.
– Что сказали? – спросил я.
– Сказали вам, что она благодарна за все, что вы сделали. За все ваши попытки. – Он посмотрел на свою жену, ища поддержки. – А также извиниться за то, что вы чувствуете себя виноватым, так как не смогли ей помочь. Она с тем же успехом могла сказать: «Дело не в тебе, дело во мне».
Я не смог сдержать слезы. Обычно я жду, пока пациент или его родители уйдут. В этот раз, однако, это было выше меня. Девочка даже на пороге смерти не теряла силы духа и, более того, продолжала думать о других. Родители пациентки впечатляли не меньше ее самой. В них не было ни намека на злость, сожаление или разочарование. Во всяком случае, не в отношении меня.
– Вы подарили нам семь чудесных лет с нашей дочерью, – сказала мама. – Вы даже не представляете, как мы вам благодарны.