Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 47)

– Могу ли я уточнить: вам сказали, что мальформация Киари вряд ли является причиной проблем у вашей дочери? – спрашиваю я.

Фыркнув, мать еще крепче скрестила руки:

– Да, так сказал этот идиот. Гнать его надо к чертям.

Следующие пять минут они вдоль и поперек проходятся по человеку, который, насколько мне известно, прекрасно справляется со своей работой. Но даже если бы это было не так, он все равно не заслуживал всех этих оскорблений. Никто не заслуживал бы.

– В любом случае… – продолжаю я, – сказал ли он вам, что риск проведения операции слишком велик относительно ее потенциальной пользы?

– Это все отговорки.

Теперь моя очередь высказаться:

– С мозгом шутки плохи. Нельзя его оперировать просто так. Возможны осложнения, причем порой очень серьезные, а иногда и вовсе представляющие угрозу жизни. Туда лучше без крайней необходимости не соваться.

– Что ж, мы считаем, что необходимость есть. А клиент всегда прав.

– Может, в ресторане это и так, однако в данном кабинете специалист я. Вы пришли сюда, чтобы узнать мое мнение по поводу вашей дочери. Вы знаете ее лучше всех, зато я знаю, что лучше с точки зрения ее здоровья.

– Нам так не кажется. Мы думаем, что вам наплевать на нашу маленькую дочку.

Это когда-нибудь закончится?

– Послушайте, – говорю я. – Не знаю, что вы хотите услышать. Насколько я вижу, мой коллега из другой больницы тщательно ее обследовал. Я выслушал все, что вы хотели сказать, и осмотрел ее с ног до головы. Я склонен с ним согласиться. Вашей дочери, может, и понадобится когда-нибудь в будущем операция, если что-то изменится, но уж точно не сейчас, а может, и никогда вовсе. У нее чрезвычайно легкая форма заболевания.

– Да что вы говорите! – агрессивно отвечает отец. – Тогда как бы вы объяснили другие проблемы?

Ох, хорошо, что вы спросили. Передо мной множество отметок о проведенных с родителями и дочерью психологических консультаций. Главное во всей этой истории то, что мама и папа девочки недавно расстались. Конечно, по тому, как сплоченно они выступали перед пожилым врачом из другой больницы, а теперь и передо мной, этого и не скажешь, но, как говорится, враг моего врага – мой друг.

Симптомы, о которых идет речь, дали о себе знать, когда они сообщили дочке о расставании. Более того, «болезнь» дочери обостряется в выходные и праздники, хотя никак не проявляется, когда она находится школе. Кроме того, все гораздо спокойнее, пока она проводит время с отцом. Даже я тут вижу закономерность. Дочь винит в расставании мать, капризничает, когда та рядом, и немного расслабляется, когда ее нет. Элементарно, мой дорогой Ватсон.

Если не считать… если не считать жалобы на физическое состояние. Слабость, нарушение равновесия, головные боли, трудности с глотанием и пережевыванием пищи, нарушения речи, двоение в глазах. Она сообщила обо всех этих симптомах. Тем самым, полагаю, заставив ряд врачей искать вчерашний день.

Для полной ясности я назначаю новую томографию, тем самым выиграв немного времени. На самом же деле меня вполне устраивают снимки, сделанные в их прежней больнице. Обследование подтверждает незначительную патологию. Ничего, я был бы готов поспорить, что могло бы привести к симптомам, о которых сообщала их дочь.

Последнее, что я хочу, – это чтобы под удар попала одиннадцатилетняя девочка. Особенно если этот удар исходит от ее собственных родителей. Дело между тем вот в чем: когда детям с функциональными проблемами задают одни и те же вопросы разные люди в разное время, те зачастую постепенно подстраивают свои ответы.

– Тебе холодно?

– Нет.

– Тебе холодно?

– Нет.

– Тебе холодно?

– Нет.

– Тебе холодно?

– Да, мне холодно.

Это необязательно ложь с стороны ребенка. Просто дети говорят родителям то, что, как им кажется, те хотят услышать. Мне попадались десятки пациентов, которые повторяли, как попугаи, симптомы, перечисленные на сайте НСЗ или, того хуже, в «Википедии». По правде говоря, «Википедия» порой дает более четкие определения. Как бы то ни было, печально, что мне приходится проверять подобные сайты перед приемом нового пациента.

Чем больше я говорю с девочкой, тем противоречивее кажутся ее ответы. Я замечаю, что мать ей подсказывает, что говорить. Не только на самые сложные, но и на такие вопросы, как: «Когда впервые появились симптомы?» Я понимаю, что происходит. Я не хочу вмешиваться. Но и участвовать в этом я не хочу.

Прежде чем я успеваю договорить, родители начинают засыпать меня вопросами, бо́льшая часть которых не имеет никакого отношения ни к делу, ни ко мне. Затем, когда они понимают, что я уже все для себя решил, вопросы сменяются обвинениями:

– Зачем было вообще сюда приходить? Пустая трата времени. Вы должны были нам помочь. Вы не врач, вы просто шарлатан.

Неважно, сколько раз я им повторю, что с их дочерью все в порядке. Что ей не нужна операция. Они и слушать меня не хотят. Отец набрасывается на мать, говорит, что дочь должна жить с ним, так как она явно несчастлива с ней. Затем мать говорит отцу, куда ему следует пойти, сообщая, что он подвел их обеих и что, будь он настоящим мужчиной, то непременно бы со мной разобрался.

Внезапно отец подскакивает и нависает над моим столом. Он тычет мне в лицо пальцем. Кричит на меня. Они оба кричат. Двери открываются. Коллега выглядит потрясенным, увидев, как этот мужчина агрессивно размахивает передо мной руками. По его губам я прочитал: «Мне позвать?..»

– Все нормально, – говорю я. – Я в порядке.

Но надолго ли?

Я встаю. Наверное, не самый удачный ход. Я ростом больше ста восьмидесяти сантиметров. Он на добрые полголовы выше. И шире. А еще вне себя от злости. Его лицо так близко к моему, что я ощущаю его дыхание. Он брызжет на меня слюной. Орет что есть мочи. Матерится. Говорит, что сделает со мной, если я не помогу его дочери.

Уверен, такой подход срабатывал со многими людьми в прошлом. Не будь я таким высоким и привыкшим к довольно агрессивному поведению людей, я бы наверняка испугался. Возможно, я слишком глуп, чтобы осознать надвигающуюся опасность. Или же все дело в том, что я пережил Глазго без единой царапины. Ударить, разумеется, может каждый. Его жена также запросто может на меня наброситься. Тем не менее в данный момент все мое внимание сосредоточено на отце девочки. Я тщательно слежу за его кулаками.

Это не первое мое родео. Не первые физические угрозы. Моя работа пропитана стрессом и напряжением. Обычно мне удается успокоить людей. Не дать им опуститься до насилия. Полагаю, и в этот раз мне это удастся, но шанса проверить это мне не выпадает. Мать внезапно решает, что с нее хватит. Схватив дочь за руку, она идет к двери, скомандовав своему бывшему супругу последовать за ней. Когда они открывают дверь, я вижу своего коллегу в сопровождении двух крепких охранников. Они отходят в сторону, выпустив пролетевшую мимо семью.

Больше я их никогда не видел. Надеюсь, что родителям так и не удалось найти хирурга, согласившегося провести операцию. Возможно, в будущем этой девочке она и понадобится. На тот же момент ей была нужна лишь психологическая помощь и родители, не желающие друг друга убить, между которыми она жила словно меж двух огней. Забавно, что этого не было упомянуто в составленной ими жалобе…

21

Вы говорили это в прошлый раз

Не бывает двух одинаковых дней. Как и двух одинаковых пациентов или их родителей. Это удивительно, так как проблем с мозгом на самом деле бывает не так уж и много.

Нам направили из одной больницы полуторагодовалого ребенка. Девочка стала внезапно терять сознание и демонстрировала судорожную активность. Ситуация была неотложной. Судя по присланным нам снимкам, у пациентки была артериовенозная мальформация (АВМ).

Обмороки и судорожные приступы – два симптома многих проблем, требующих безотлагательных мер. Нам нужно было взяться за девочку, как только она поступит. Звонок из больницы раздался вечером, когда я уже собирался уходить домой. Три часа спустя я уже вплотную занялся этим случаем и был готов остаться на работе на ночь. К счастью, я был не один. Мой тогдашний ординатор – Тим (теперь уже тоже консультант) – носился, словно петух с отрубленной головой, организуя подготовку остальных отделений к прибытию нашей маленькой гостьи. Мне требовались снимки, мне была нужна операционная, медсестры, оборудование, анестезиологи – все необходимое для работы. Я не сомневался, что Тим обо всем позаботится. Мне же оставалось лишь позвонить домой и предупредить, чтобы меня не ждали.

Десять вечера. Ребенок в двадцати минутах езды. Я собираю всех вместе. В столь позднее время нам не приходится отвлекаться на обходы, прием пациентов и прочие вещи, так что мы прямиком переходим к укороченной версии контрольного списка ВОЗ.

– Хорошо, – говорю я, – вот с чем мы, скорее всего, имеем дело, вот что мне понадобится – скажите, чем каждый из вас сможет помочь.

Все остальные наготове, как и я. Осталось лишь дождаться гвоздя программы.

У прибывших родителей заплаканные глаза, а на уставших лицах читается паника. Настолько ужасно порой на людях сказывается поездка на скорой. Я хочу узнать все у них лично, однако позволяю вести разговор Тиму – как еще ординаторам всему научиться? Все в точности так, как объяснили в больнице, из которой их привезли. С ребенком все было в порядке, как вдруг она оказалась на полу. На снимках – тромб в верхней части мозга.